Чтение онлайн

Смущало Клюева, видимо, и другое обстоятельство. Подлинных «братских песен», то есть стихотворений, стилизованных в духе религиозных песнопений или молитв, у него было к весне 1912 года не так уж много: приблизительно 10-12. Составить из такого скромного количества стихотворений целую книгу было, разумеется, затруднительно.

«Братские песни» были изданы в мае 1912 года усилиями Брихничева («Издание журнала "Новая земля"» – значилось на титульном листе). Вступительную статью написал В. Свенцицкий, утверждавший, что Клюев не столько художник или поэт, сколько пророк, проповедник, что его песни – это «пророческий гимн Голгофе». «В них звучит отклик тех песен, которые пели мученики Колизея и древние братья на испанских кострах, – но в них же слышится новый, вдохновенно-радостный голос прощенной земли, освобожденного мира», – писал Свенцицкий о «Братских песнях». Он называл их «пророческими», «лучезарными», «искупительными», пытался раскрыть – впрочем, сбивчиво и неубедительно – их «голгофское» содержание. Н. Гумилев в своей рецензии на «Братские песни» точно заметил, что статья Свенцицкого «грешит именно сектантской узостью и бездоказательностью».

В заметке «От автора» Клюев указывал, что «Братские песни» – не новые его произведения, что большинство их было сложено до книги «Сосен перезвон» или в одно время с нею. В этом Клюев не грешил против истины. Хронологические рамки стихотворений, составивших «Братские песни», можно определить как 1905-1912 годы. Так, стихотворение «Безответным рабом...» печаталось еще в 1905 году в сборнике «Волны»; другие стихотворения – в первоначальной редакции – посылались Блоку в 1908-1910 годах.

Далее, однако, Клюев заявлял, что эти стихотворения не вошли в его первую книгу, поскольку не были им записаны, а «передавались устно или письменно» и были затем восстановлены «со слов других или по посторонним запискам». Здесь налицо явный умысел Клюева, заранее выверенный расчет. Чутко улавливая созвучные ему настроения в русском обществе, Клюев стремится изобразить себя «сыном народа» в большей степени, чем был им на самом деле. Ему важно сохранить и даже углубить, развернуть тот образ, который уже очертил Городецкий в статье «Незакатное пламя». Эти попытки Клюева не остались незамеченными. В конце 1912 года Брихничев в своей статье против Клюева утверждал, что поэт просил его печатать в объявлениях о его книгах рекламную фразу – «художественное воплощение нового народного сознания», что слова о «мучениках Колизея» (из предисловия Свенцицкого) подсказаны самим Клюевым и т.д. Точно так же пытался Клюев создать у своих читателей мнение, будто его стихи передаются в народе из уст в уста, будто сам он не записывает свои песни, а лишь «произносит» их для других и они печатаются помимо его воли. Между тем Брихничев в той же статье свидетельствует, что Клюев прислал в «Новую землю» рукопись «Братских песен», что в своих письмах в редакцию он благодарил издателей, выражал удовольствие тем, как издана книга, и первые экземпляры ее прислал Брихничеву с надписью «священнику и брату» и Свенцицкому – «с земным поклоном».

В мистификации, что устроил Клюев вокруг издания «Братских песен», сказались в немалой мере и присущие ему с юных лет артистические наклонности. Стремясь представить себя выразителем религиозной сущности «народа», Клюев берет на себя определенную роль. Но не следует думать, что на протяжении нескольких лет он лишь дурачил своих читателей и что его «народная» поэзия не имела под собой никакой основы. «Игра» Клюева была во многом естественной, искренней; с годами он настолько втягивается в нее, что личина «народного поэта» становится как бы его второй натурой. Собирание фольклора, изучение памятников старообрядчества, занятия иконописью, народным искусством – все это в конце концов оказывается для Клюева потребностью, удовлетворением его насущных духовных запросов. Яркий, одаренный, самобытный поэт и лукавый стилизатор-начетчик все более сживались в нем и сближались друг с другом. Клюев словно превращался в актера, играющего самого себя. Думается, в этом – одна из его неразгаданных «тайн».

Любопытно, что, оценивая «Братские песни», критики решительно разошлись в суждениях. Один из них (В. Ховин) категорически утверждал, что в этой книге «не чувствуется трепета биения «огнекрылой души»* [Слова из стихотворения Клюева «Завещание» (сб. «Сосен перезвон»)] поэта <...> нет того страстного порыва, который придавал особую прелесть прежним стихотворениям Клюева. Потух внутренний огонь, освещающий стих поэта, и помертвели слова и образы его...» Разочаровала книга и В. Львова-Рогачевского, который еще недавно приветствовал появление Клюева на литературной сцене. «Поэт оторвался от родной земли и устремился к «Новой земле», облекшись в пророческую хламиду и провозглашая готовые лозунги. Ему предстояли ученические годы <...>, а он с непростительной небрежностью отнесся к своему дарованию», – писал критик о «Братских песнях». Впрочем, сопоставление подлинных «братских песен» со стихотворениями сборника «Сосен перезвон» вряд ли оправдано, столь различны были те и другие по своим задачам. Автор «песен» выступает прежде всего как искусный стилизатор, пытается воссоздать произведения, не уступающие «оригиналам» и даже превосходящие их с литературной точки зрения. «Дайте некоторые его песни эксперту русского сектантства, – писал о Клюеве в 1913 году известный критик и беллетрист А.А. Измайлов, – и он положительно признает их порождением сектантской лирики и будет по-своему прав».

И все же сторонников у «Братских песен» оказалось значительно больше. В газете «Речь» Клюеву посвятил большую статью Д.В. Философов, заявивший, что Клюев «народен» и его «Братские песни» «отвечают упованиям многих и многих измученных народных душ». В то же время критик находил в «песнях» Клюева «дух какого-то самоистязания», «дух самосожжения», который, по его мнению, невозможно сочетать «с борьбой за лучшую жизнь здесь, на земле». В духе своих воззрений тех лет Философов протестовал против необоснованного, с его точки зрения, прославления «народа» как наиболее здоровой части общества – в противовес «интеллигенции». «Очень хорошо, что есть Клюевы, – писал он, – но они одни, сами по себе, без интеллигенции, России не спасут». Резко отозвавшийся о Свенцицком (как, впрочем, и другие критики, например, Философов и Измайлов), Гумилев писал о Клюеве – в связи с его второй книгой – как о «провозвестнике новой силы, народной культуры» и подчеркивал, что религиозный пафос Клюева – «это не сектантство, отнюдь, это естественное устремление высокой души к небесному Жениху». Еше решительнее поддержал Клюева Брюсов в «Русской мысли», назвавший две его первые книги «оригинальными и необычными». «Среди подлинных дебютантов, – • подчеркивал Брюсов, – первое место принадлежит г. Н. Клюеву». Далее Брюсов писал, имея в виду прежде всего сборник «Братские песни»:

«Проходя мимо стихотворений просто слабых, каких в книге немало, мы должны сказать, что лучшие являют редкий у нас образец подлинной религиозной поэзии. <...> Мы затрудняемся пророчить о судьбе г. Клюева как поэта. Но во всяком случае он дал нам две хорошие книги – светские, молодые, яркие».

Глава 5

ОТ «ЛЕСНЫХ БЫЛЕЙ» К «МИРСКИМ ДУМАМ»

Осенью 1911 года в Петербурге Клюев – очевидно, через Городецкого – завязывает отношения с редакцией журнала «Аполлон», где печатались и символисты, и будущие акмеисты. «Воздержаться ли мне писать о Вас в «Аполлон», о чем есть оттуда просьба ко мне?» – спрашивает он Блока в конце ноября 1911 года. К этому времени Клюев был уже лично знаком с Гумилевым и, видимо, с Ахматовой. Сохранился экземпляр книги «Сосен перезвон», посланный Гумилеву из Олонии в конце ноября; дарственная надпись говорит о дружеском взаиморасположении поэтов и знакомстве Клюева со стихами Гумилева: «...Мы выйдем для общей молитвы на хрустящий песок золотых островов. Дорогому Н. Гумилеву с пожеланием мира и радости от автора. Андома. Ноябрь 1911 г.» (цитируются две строчки Гумилева из цикла «Беатриче», сб. «Жемчуга»).

Должно быть, к этому же периоду относится недатированное письмо Клюева к Ахматовой, где упоминается об их недавней встрече в редакции «Аполлона». К письму было приложено несколько стихотворений с надписью «Посв<ящается> Гумилевой». Из письма видно, что Ахматова очаровала Клюева, полностью покорила его. «Извините за беспокойство, но меня потянуло показать Вам эти стихотворения, так как они родились только под впечатлением встречи с Вами, – пишет ей Клюев. – Чувства, прихлынувшие помимо воли моей, для меня новость, открытие. <...> Спрашиваю Вас – близок ли Вам дух этих стихов. Это для меня очень важно». (Подобного излияния чувств не встречается ни в одном из других известных нам писем Клюева к женщинам.)

В те осенние недели 1911 года в Петербурге образовался «Цех поэтов» – поэтическое объединение, где тон задавали Городецкий, Гумилев и другие акмеисты. Первое организационное заседание «Цеха» состоялось 20 октября, когда Клюева уже не было в Петербурге. Но не подлежит сомнению, что Клюев знал (хотя бы из писем Городецкого к нему) о состоявшемся объединении, его литературных установках, заседаниях, участниках и т.п. Именно Городецкий и Гумилев («синдики» «Цеха поэтов») пытались обратить в то время внимание читающей русской публики на молодого поэта из Олонии, всячески поддерживали его. Не без их участия стихи Клюева появляются в изданиях, близких к «Цеху». Приблизительно в ноябре 1911 года выходит в свет литературный альманах «Аполлон», задуманный как приложение к одноименному журналу. В нем были напечатаны две «песни» Клюева – «Девичья» и «Теремная».

В творчестве Клюева этого периода (1911-1912) совершается видимый перелом. Стремление говорить «голосом народа», писать о «родном» – о том, что близко «любому крестьянину», – последовательно и закономерно вело олонецкого поэта к фольклору. В поэзию Клюева все более проникают мышление, быт, обычаи и язык русской деревни. С «литературного» языка поэт пытается перейти на «родной» – фольклорный. Речь его героев меняется: «жнецы» и «пахари» начинают говорить «по-народному». Постепенно исчезает и автор – Клюев-литератор, поклонник новейших русских поэтов. Его место занимает Клюев-сказитель, собиратель и знаток русского фольклора, а также (по свидетельству современников) – замечательный исполнитель народных былин и песен. Лирическое начало поэзии Клюева поглощается эпическим, сливается с ним. Поэт стремится выразить себя языком создателей былин и песен; его творческая индивидуальность как бы стирается, «самоустраняется».

Первыми опытами Клюева в таком духе были «Песня о Соколе и о трех птицах Божиих» и «Песня девушки». Эти вещи Клюев отправил Блоку еще осенью 1908 года. В письме к Блоку (октябрь 1908 года) Клюев спрашивал: «Что Вы думаете про такое стихотворство, как моя «Песня о царе Соколе и о трех птицах Божиих»? Можно ли так писать – не наивно ли, не смешно ли?» Блок явно одобрил «такое стихотворство»: по его рекомендации «Песня о Соколе...» была опубликована в журнале «Бодрое слово» (1909. №7). Оба этих произведения Клюев ввел затем в первое издание книги «Сосен перезвон».

Переход Клюева с «литературного» языка на эпический протекал постепенно. В 1908-1911 годах его поэзия еще как бы раздваивается между лирикой и фольклором. Характерный пример – стихотворение «Под вечер», вошедшее в сборник «Сосен перезвон». В текст этого стихотворения включена народная песня «Узкая полосынька Клинышком сошлась...» (несомненно, обработанная Клюевым). Песня разбивает авторское повествование надвое и противостоит ему.

Как соотносятся в творчестве Клюева «литературный» и «фольклорный» элементы? Ответить на этот нелегкий вопрос означало бы открыть, быть может, еще одну «тайну» клюевского творчества. Дело в том, что Клюев двояко использовал народно-поэтическое искусство: с одной стороны, он явно стилизовал ту или иную из собственных песен или былей, стремясь приблизить их к фольклорной первооснове, с другой – «олитературивал» подлинные народные тексты. Впрочем, обе эти творческие манеры подчас сливаются в пределах одного произведения, так что невозможно различить, то ли это авторские стихи, искусно выдержанные в народном ключе, то ли – «олитературенные» Клюевым записи фольклора.