Чтение онлайн

По возвращении из первой поездки в Москву Сергей рассказывал, как Клюев ревновал его к женщине, с которой у него был первый – городской – роман. «Как только я за шапку, он – на пол, посреди номера, сидит и воет во весь голос по-бабьи: не ходи, не смей к ней ходить!»...

Повторяю, однако, что в иной – более глубокой – сфере сознания Сергей умел относиться к Клюеву по-другому...».

В конце января – начале февраля 1916 года в издательстве М.В. Аверьянова выходят почти одновременно «Радуница» Есенина и «Мирские думы» Клюева. Этот четвертый сборник стихотворений Клюева, как и предыдущие его книги, имеет двойственную структуру. С одной стороны, в него вошли произведения, навеянные войной и написанные в 1915 году (раздел «Мирские думы» с посвящением «Памяти храбрых»). Это – стилизация в духе былин или сказов («Мирская дума», «Поминный причит» и др.). С другой стороны, в книге представлены «песни» Клюева, написанные в 1913-1914 годах и близкие к «Лесным былям» (раздел «Песни из Заонежья»).

Бытует мнение, что «Мирские думы» проникнуты псевдорусским лжепатриотическим пафосом. «Накануне и во время империалистической войны Клюев, впавший в воинствующий квасной патриотизм и писавший лубочные «беседные наигрыши» о «Вильгельмище, царище поганом», прямиком и быстро шел к сближению с наиболее темными и реакционными силами. От его бунтарских настроений к тому времени не осталось и следа». Это категорическое утверждение советского литературоведа В.Н. Орлова требует серьезных уточнений. Действительно, в стихотворениях Клюева о войне звучат подчас лжепатриотические нотки; встречаются и откровенно антигерманские выпады («Беседный наигрыш», «Гей, отзовитесь, курганы...», «Русь» и др.). Однако значение его военного цикла 1915 года определяется вовсе не этими особенностями. Клюев пытается взглянуть на современные события глазами «народа», говорить о них «народной» речью. Его восприятие русско-германской войны, скорее, отражает тот патриотический подъем, которым были захвачены, – разумеется, не без влияния официальной пропаганды – тысячи русских крестьян, одетых в солдатские шинели. Герои Клюева сражаются не «за царя и отечество», но прежде всего – за родную русскую землю. И не разудалые «братушки-солдатушки», а былинные герои – «Муромцы, Дюки, Потоки» – поднимаются в стихах Клюева на ратный подвиг; их осеняют чтимые в России святые – Георгий Победоносец, Митрий (то есть Дмитрий) Солунский, Лазарь Преподобный. И даже отношение Клюева к «чужедальщине» и «басурманской орде» передано в стилистике народных представлений о «германце»:

Народилось железное царство

Со Вильгельмищем, царищем поганым.

У него ли, нечестивца, войска – сила,

Порядового народа – несусветно;

Они веруют Лютеру-богу,

На себя креста не возлагают,

Великого говения не правят,

В Семик-день веника не рядят.

Главное, что привлекает и пленяет читателя «Мирских дум», – это образ родины, России, запечатленный поэтом выразительно, ярко. Обезлюдевшая осиротевшая деревня, покосившиеся избы, крестьянские матери, оплакивающие погибших сыновей, богомольцы и калеки, творящие молитву «о солдате в побоище смертном», – такой предстает со страниц клюевской книги охваченная войною страна. Поэт оплакивает народное горе и, подобно деревенским бабам, причитает, сокрушаясь о «покойных солдатских душеньках» («Что ты, нивушка, чернешенька...», «Солдатка», «Поминный причит» и др.). Эта особенность «Мирских дум» была отмечена уже В.Г. Базановым, который, между прочим, установил, что Клюев без особых изменений включает в текст своих произведений отрывки из народных причетей.

Вместе с тем в «Мирских думах» В.Г. Базанов находил «художественно не оправданное стилизаторство», «фольклорный гиперболизм» и «избяные метафоры». Действительно, эта книга еще более, чем «Лесные были», изобиловала областными словами, непонятными широкому читателю, простонародными выражениями, а также неологизмами, изобретенными самим Клюевым. «Не косач в силке ломит шибанки», «Неедуча солодяга без прихлебки», «Рыбьи глазки с зенчугом не спутать, Корзным стегом выпестрить очелье», «Не медушник-цветик поит дрема Павечерней сыченой росою» – такого рода приемы существенно определяют стилистику «Мирских дум». В аналогичном стиле писал одно время и Есенин («Песнь о Евпатии Коловрате»). Клюевские «Думы» перенасыщены подобной лексикой, и это мешает восприятию стихов, отчасти ослабляет художественный эффект. Но нельзя забывать, что в 1913-1915 годах Клюев стремился к созданию особого «народного» поэтического языка. Освоение диалектизмов и других «потаенных» слов казалось ему одной из главных художественных задач, которую он должен осилить. В письме к Миролюбову от 16 апреля 1915 года Клюев обосновывает свое право художника на использование «народных» слов и протестует против каких бы то ни было пояснений к ним.

«В меня не вмещается ученое понятие о том, что писатель-певец дурно делает и обнаруживает гадкий вкус, если называет предметы языком своей родной местности, т.е. все-таки языком народным. <...> В присланном Вам мною моем «Беседном Наигрыше», представляющем из себя квинтэссенцию народной песенной речи, есть пять-шесть слов, которые бы можно было объяснить в подстрочных примечаниях, но это не только изменяет мое отношение к читателю, но изменяет и самое произведение, которое, быть может, станет понятнее, но в то же время и станет совсем новым произведением – скорее, нарушением моего замысла произвести своим созданием известное впечатление. Поэтому будьте добры и милостивы не делать никаких пояснительных сносок к упомянутому «Беседному Наигрышу» и оставить его таким, каким я Вам передал...».

Увлечение Клюева старинными и областными словами, достигнув особой силы в «Мирских думах» и «Песнях из Заонежья», в дальнейшем заметно спадает. В равной степени тускнеет и стилизаторская манера, преобладавшая в его стихах 1913-1915 годов. Более поздние стилизации Клюева (например, «Поддонный псалом», 1916) отличны от «былей» и «песен» его первых книг. Клюев постепенно возвращается к «литературности» своих произведений 1905-1911 годов, но уже как зрелый мастер.

Появление «Мирских дум» приветствовала поэтесса З.И. Бухарова, и ранее восторженно писавшая об олонецком поэте. Более сдержанно, но в целом одобрительно высказался об этой книге поэт и критик Н. Венгров, видевший в ней «тяготенье к эпосу». Характерно, что и Бухарова, и Венгров, вместе с книгой Клюева, подвергали разбору и «Радуницу» Есенина: оба имени воспринимались как литературно родственные. Объединил эти имена и писатель Н.Н. Вентцель; он отметил, что Есенин и Клюев внесли «некоторую новую освежающую струю в нашу начинающую уже дряхлеть поэзию». Но решающее значение для литературной репутации Клюева имели статьи Иванова-Разумника и П.Н. Сакулина.

Развивая и углубляя миф о Клюеве – носителе «народной души», Иванов-Разумник возвещал в статье «Земля и железо» (1916): «Впервые приходит в литературу поэт от такой глуби народной, от олонецких «скрытников», от «кораблей» хлыстовских, от «сказителей» былинных. И речь его – подлинное «словотворчество», новое для города, старое для народа <...> сила его – в земле и в народе». Иванов-Разумник писал о том «водовороте», в котором, по его мнению, оказался русский народ: с одной стороны, Запад, внешняя цивилизация, война, «железо»; с другой – Восток, подлинная культура, любовь, «земля». «Вот мудрость земли, – провозглашал Иванов-Разумник, – конечная победа – за силой любви, за силой духа, а не за силой железа, в чьих бы руках оно ни было». С «мудростью земли» связывал критик и творчество Клюева, уходящее корнями в русскую почву. «Все это «восток», «романтизм», «анархизм», «мистика», но за этими покрывалами скрыта подлинно душа народная», – восклицал Иванов-Разумник. Пафос этой статьи и некоторые ее положения были глубоко восприняты прежде всего самим Клюевым.

Видимо, через Иванова-Разумника Клюев познакомился с историком литературы П.Н. Сакулиным. 10 февраля 1916 года в Женском педагогическом институте, где преподавал Сакулин, Есенин и Клюев выступали с чтением своих произведений; Сакулин же произнес вступительное слово, послужившее основой для его большой статьи о творчестве Клюева и Есенина («Народный златоцвет»), опубликованной в журнале «Вестник Европы» (1916. №5). Возникшая (в биографической части) из устных рассказов самого Клюева, эта статья оказалась впоследствии едва ли не основополагающей для всех, кто принимался писать об олонецком поэте. Сакулин рассказал о детстве поэта, о его родителях, о пребывании его на Соловках, о связях с сектантами и т.п. «Имя Клюева весьма популярно среди «взыскующих града», особенно на севере. За несколько десятков верст приезжают к нему в деревню, чтобы списать «Скрытный стих» или «Беседный Наигрыш»; какие-нибудь самарские хлысты целыми сотнями выписывают себе стихи Клюева. Некоторые его песни ходят и в устной передаче». Так образ северного «баяна» обрастал все новыми мифическими подробностями.

Есенин тем временем был призван на военную службу. Благодаря стараниям полковника Д.Н. Ломана, штаб-офицера для особых поручений при дворцовом коменданте, он был зачислен в Царскосельский полевой военно-санитарный поезд №143; с 20 апреля поэт находился в Царском Селе. Клюев принимал участие в хлопотах о Есенине. Сохранилось его «Полковнику Ломану о песенном брате Сергее Есенине моление», в котором он просил «ради родимой песни и червонного всерусского слова похлопотать о вызове Есенина в поезд – вскорости». Полковник Ломан был образованным человеком, одним из инициаторов «Общества возрождения художественной Руси», организатором вечеров в Царскосельском лазарете при Феодоровском соборе и т.д. Осенью 1916 года Ломан предлагал Есенину и Клюеву написать ряд верноподданнических стихотворений и издать их отдельным сборником. На это Клюев отвечал ему письмом, озаглавленным «Бисер малый от уст мужицких»:

«На желание же Ваше издать книгу наших стихов, в которых бы были отражены близкие Вам настроения, запечатлены любимые Вами Феодоровский собор, лик царя и аромат храмины государевой, – я отвечу словами древлей рукописи: «Мужие книжны, писцы, золотари заповедь и часть с духовными считали своим великим грехом, что приемлют от царей и архиереев и да посаждаются на седалищах и на вечерях близ святителей с честными людьми». Так смотрела древняя церковь и власть на своих художников. В такой атмосфере складывалось как самое художество, так и отношение к нему.

Дайте нам эту атмосферу, и Вы узрите чудо. Пока же мы дышим воздухом задворок, то, разумеется, задворки и рисуем. Нельзя изображать то, о чем не имеешь никакого представления. Говорить же о чем-либо священном вслепую мы считаем великим грехом, ибо знаем, что ничего из этого, окромя лжи и безобразия, не выйдет».

Клюев искусно уклонился от предложения Ломана. Однако его отношение к «лику царя» и дому Романовых было более сложным. «Народолюбие» царской семьи, сказавшееся в непомерном возвышении Распутина, побуждало в то время Клюева искать близости к высочайшим особам. Во всяком случае, он наверняка не отказался бы в 1916 году от возможности прочитать свои стихи перед императрицей. Полагая, что такое чтение не состоялось, приведем, тем не менее, рассказ самого Клюева («Гагарья судьбина»):