Чтение онлайн

В первые же годы моего посещения Общества мне пришлось познакомиться с доцентом Горного Института Тюриным, коего специальность была термодинамика. Достаточно было видеть только один раз этого оригинального человека, чтобы навсегда его запомнить. Небольшого роста, слабого сложения, с длинными неаккуратно причесанными волосами и бородой, с некоординированными робкими движениями, неряшливо и бедно одетый и всегда с пледом на плечах, он производил впечатление человека не от мира сего; с первого же взгляда было ясно, что это ученый, весь погруженный в научные размышления, а потому рассеянный и невольно вызывающий улыбку, а иногда и смех у людей приходящих с ним в соприкосновение. Он получал от Горного Института очень малое содержание, и должен был содержать еще своих сестер, а потому его научные работы протекали в обстановке крайне тяжелой, не очень то располагающей к научному творчеству. Однако, несмотря на все эти обстоятельства, его работы в области термодинамики были напечатаны в «Журнале Русского

Физико-Химического Общества» и были очень хорошо оценены экспертами. Я видел в Тюрине глубокого мыслителя, очень скромного человека и питал к нему симпатию.

Мне пришлось выслушать его два доклада, из которых один касался очень интересного вопроса, — о влиянии центробежной силы на распределение растворенного тела в растворе. На основании своих вычислений, он предполагал, что при вращении трубки с раствором с большой скоростью, концентрация раствора будет в трубке неодинакова и потому считал, что подобные опыты должны быть очень интересны с научной точки зрения. Д. И. Менделеев, не разобрав, как следует, всех деталей, так обрушился на бедного Тюрина, что тот, как робкий человек, не мог ничего сказать в защиту своих тезисов. Мы знаем теперь, что подобная же идея, реализованная Свеаборгом в быстро вращающихся турбинах, дала возможность выделять из коллоидальных растворов частички тел определенного молекулярного веса в зависимости от скорости движения.

Другой раз Д. И. напал на приват-доцента М. Ю. Гольштейна, преподавателя химии в различных средних учебных заведениях Петербурга. М. Ю. был магистром химии и защищал диссертацию (кажется, в Харькове) на тему о капиллярных явлениях. Я сказал бы, что сюжет, им выбранный, был не лишен интереса, но выполнение опытов оставляло желать много лучшего. На одном из заседаний Общества Гольштейн сделал доклад на тему: «Изменение концентрации растворов при прохождении их через пористые тела». На основании анализов он обнаружил уменьшение концентрации соли в растворе при пропускании, напр., через порошкообразный кремнезем и т. п. Но приведенные им данные были не очень убедительны и с таким материалом было преждевременно выступать в Химическом Обществе. Менделеев, будучи председателем на этом заседании, обрушился на докладчика и с такой иронией прокритиковал работу, что вызвал смех аудитории и полный конфуз Гольштейна. С тех пор М. Ю. уже не выступал более в Химическом Обществе и не публиковал более своих работ в журнале Р. Ф.-Х. О.

Я привел эти факты, чтобы показать, какое воспитательное значение имело Русское Физ.-Хим. Общество на молодых начинающих химиков; оно учило нас быть очень осторожными в своих выводах и серьезно относиться к выполнению экспериментальной работы.

После трех-четырех докладчиков, секретарь отделения знакомил вкратце с наиболее выдающимися работами сделанными заграницей и здесь также происходил обмен мнений. Заседания Общества происходили раз в месяц (в первый четверг месяца), кроме летних месяцев, и продолжались обычно с 7 1\2 до 10-11 часов вечера, причем во время заседания подавался чай с сухарями. Иногда после заседания химики шли в ближайший ресторан выпить кружку пива и поговорить о насущных химических вопросах; эти беседы были очень интересны, — в особенности, когда приезжали иногородние химики; их приглашали в ресторан, и они рассказывали, как о своих работах, так и о работах их коллег.

Другой председатель Физ.-Хим. Общества Николай Николаевич Бекетов, был человеком совершенно другого характера!

Это был замечательно добрый, деликатный человек, который за всю свою научную жизнь, сначала в Харьковском Университете, а потом в Академии Наук, стяжал себе симпатию и любовь буквально всех людей, которые когда-либо имели с ним дело или просто завели с ним знакомство. Я в своей жизни ни разу не встретил человека (был бы он профессор или бывший студент), который не отозвался бы о личности Бекетова с громадным уважением и любовью. Такие люди, как Н. Н., очень редки, и про него можно сказать, что он был «ученый-святой». Несмотря на свои выдающиеся работы, он был крайне скромным человеком, обходительным и доступным, совершенно лишенным зависти и желания умалить работы других ученых; он был идеальным председателем Общества, и эту должность он исполнял много раз до конца своей долгой жизни. Мне придется не раз вспомнить об этом удивительном человек, оставившем после себя добрую память среди всех русских химиков.

Я могу определенно сказать, что Р. Ф.-Х. О. было моим первым учителем по химии, и каждое посещение заседаний открывало передо мной новые горизонты и знакомило меня с новыми явлениями, до тех пор мне неизвестными.

Весенние экзамены в апреле и мае прошли вполне благополучно, и особенно я имел удовлетворение на экзамене по теоретической механике, на котором я получил от проф. Будаева полный балл и даже похвалу. На экзамене по математике у проф. Рощина мой ответ был также очень хорошим, но на один частный вопрос об интегрировании какого то уравнения я не дал сразу ответа, а мне пришлось некоторое время обдумывать, какой искусственный прием надо применить, чтобы сделать это интегрирование. Подумавши, я дал правильный ответ. На экзамене ассистентом у проф. Рощина был капитан П. А. Шифф — очень хороший математик, преподававший в Академии теорию упругости и проектирование лафетов. После моего ответа он вышел из класса, и я, встретив его, спросил, как он нашел мой ответ? «Ответ Ваш хорош, но все таки Вы не совсем владеете анализом». «Да, господин капитан, — ответил я, — но я ведь химик, и с меня достаточно и этих познаний, а Вы, вероятно, совсем не владеете химическим анализом». Он похлопал меня по плечу и прибавил: «Я знаю, что Вы любите химию, и будете скоро настоящим химиком».

Я привел этот маленький эпизод для того, чтобы показать, какие либеральные отношения существовали между нами слушателями и нашими учителями в Академии. К П. А. Шиффу относились с большим уважением, как к ученому математику, но мы не стесняясь беседовали с ним на различные злободневные темы, и не боялись высказывать свои смелые взгляды.

В то время в Академии существовал очень строгий режим, как относительно учебной жизни, так и моральных отношений, как в стенах Академии, так и вне ее. Никто из слушателей Академии не имел право выходить к доске на экзаменах с какой-либо шпаргалкой; билеты для ответа на экзаменах смешивались самим профессором, и никто не имел права класть их в таком порядке, который был бы известен державшим экзамен. Такие правила существовали и в Артиллерийском Училище. Позднее, когда были увеличены штаты Артиллерийских училищ, — Михайловского и Константиновского, — и когда известное число юнкеров не могло усвоить всего курса, то училищные строевые офицеры стали приходить на помощь юнкерам и на экзаменах клали билеты в таком порядке, что юнкера наперед знали, какой билет им достанется. В наше время это было совершенно не допустимо и считалось бы за позорное деяние.

Что касается моральных отношений, то с этой стороны мы зорко следили за поступками наших товарищей, и если замечали что-либо предосудительное с точки зрения чести гражданина и офицера, то немедленно принимали надлежащие меры. Я помню один случай: один офицер нашего класса (назову его X.), подделал подпись своего товарища с целью взять из заемного капитала 60 рублей с обязательством уплачивать эту сумму вычетом из жалования в течении нескольких месяцев. Когда это обнаружилось, то мы упросили бухгалтера, ведавшего этим капиталом, не поднимать истории, обещав ему расследовать это дело. Общее собрание офицеров решило предложить этому офицеру немедленно подать рапорт об отчислении из Академии; в случае отказа было решено сообщить об этом поступке начальнику Академии. Помню, что по жребию мне и другому офицеру пришлось вести переговоры с X. и уговорить его подать рапорт об отчислении. Мне было очень тяжело вести эти переговоры, так как X. вместе со мной окончил Артиллерийское Училище и мы были в дружеских отношениях. Я никогда не ожидал, что он может быть способным на подобный поступок. Через день после наших переговоров X. подал прошение об отчислении от Академии, и мы ему обещали, что никто не будет знать об его поступке, и что мы не будем ему мешать, если он поступит в другую, Академию, — напр., в Николаевскую, Инженерную и т. п.

Летние месяцы, июнь и июль, предназначались для практических занятий на заводах. Эта работа приносила нам громадную пользу. На младшем курсе мы должны были в течении двух месяцев работать на заводах Колпинском и Обуховском. На первом заводе в течении 5-ти недель мы должны были ознакомиться с кузнечными работами, плавкой чугуна и отливкой изделий, приготовлением стали в пудлинговых и мартеновских печах, с прокаткой болванок, изготовлением брони для судов и т. п. Мы должны были описать подробно производство и сделать карандашем все чертежи установок и печей. Все эти работы мы должны были сдавать руководителю (у нас таковым был кап. А. А. Брике, преподаватель гидравлики) тотчас же по их исполнении. Руководитель жил также в Колпине и ежедневно обходил всех офицеров, наблюдая за ходом работ.

Я добросовестно выполнил все задачи, сдавая их в срок, работал по вечерам, чтобы хорошенько описать работы. Меня наиболее интересовали металлургические процессы и их изучение принесло мне большую пользу. Но все свободное время я посвящал изучению, химических анализов, которые применялись на заводе в различных процессах, а также методов анализа окончательных продуктов. Химическая лаборатория Колпинского Завода (Колпинские Ижорские заводы были основаны еще Петром Великим) служила исключительно аналитическим целям и находилась под руководством химика Арциховского, окончившего Петербургский Университет. Его помощником был горный инженер Хмурский. Оба они были поляками, и, насколько я помню, патриотами своей родины. Я не сказал бы, что они увлекались своим делом; работа была рутинная, мало интересная. Но для меня ознакомление с методами анализа всех металлов и их сплавов представляло большой интерес, и я с увлечением записывал все, что находил важным. Я обратил большое внимание на анализ чугунов и стали и в особенности старался изучить анализы для определения небольших количеств хрома и марганца в специальных сортах стали. Я очень сдружился с этими химиками, и мне было приятно говорить с ними на различные химические темы. Арциховский не увлекался разговором, но зато Хмурский любил рассуждать о философских химических вопросах, и это было очень полезно для моего химического развития.

В начале июля мы должны были сделать еще 4 недели работы на Обуховском сталелитейном заводе. Здесь мы изучали бессемеровский процесс, который был образцово поставлен Д. К, Черновым.

Химическая лаборатория на Обуховском заводе была оборудована гораздо лучше и производство анализов здесь было поставлено можно сказать образцово. Ею заведывал очень опытный аналитик А. А. Котляров, уже пожилой человек с университетским образованием. Помощником был его ученик, кончивший только городское начальное училище, но очень пунктуальный и точный в работе. Мне было очень полезно ознакомиться со всеми приемами количественного анализа, которые были установлены на Обуховском заводе. Это было мое первое знакомство с точной аналитической работой, и я старался почерпнуть из нея все для себя полезное. В особенности я обратил внимание на трудный анализ углерода в стали по способу Ульгрена, для производства которого был необходим большой прибор, требовавший тщательной сборки. На собирании этого прибора я научился, как надо работать с химическими приборами и на что надо обращать внимание при их сборке. А. А. Котляров был так любезен, что позволил мне в виде особого исключения ежедневно посещать лабораторию и изучать разнообразные методы анализа. Мой руководитель