Чтение онлайн

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ПЕРЕГОВОРЫ В БЕРЛИНЕ

Я приехал в Лондон около половины февраля и тотчас-же приступил к составлению^ второго рапорта В. И. Ленину, в котором подробно описал все виденное и слышанное во Франции. К сожалению я не могу припомнить, где находятся копии этих двух рапортов, посланных мною из заграницы. Конечно, по приезде в Лондон я и Фокин имели продолжительную беседу с Красиным и Клышко относительно Генуэзской конференции. Фокин указал Красину, что я, стоявший во время войны во главе всей химической промышленности, а также призванный ныне советским правительством для ее восстановления и дальнейшего развития, был бы крайне полезным экспертом в Генуе. Л. Б. Красин вполне согласился с этим предложением и сказал мне, чтобы я наметил те вопросы по развитию химической промышленности, которые желательно было бы обсудить на конференции. С своей стороны, он прибавил, что ему придется скоро отправиться в Москву для обсуждения всех вопросов, связанных с означенной конференцией, и он не забудет сделать предложение правительству о моем назначении экспертом по химической промышленности.

Закончив все дела в Лондоне, 1-го марта я выехал в Берлин. Здесь у меня оставалось только одно незаконченное дело: обследование деятельности Бинта и сокращение его штатов. Для помощи мне в этом деле из Москвы приехал член коллегии НТО, Михаил Яковлевич Лапиров-Скобло, очень энергичный сотрудник НТО, работавший в нем почти с самого основания. Лапиров-Скобло был инженер-электрик, работавший некоторое время на заводе электрических ламп, который был построен во время войны. Он принимал участие в Военно-Промышленном комитете и, благодаря своему общительному характеру, был знаком с громадным числом деловых лиц старого режима, а также со всеми выдающимися в то время большевиками. Он сотрудничал в «Правде» и был очень близок к Бухарину, редактору «Правды»; он был в великолепных отношениях с Н. П. Горбуновым, секретарем Совнаркома, при котором он поступил на работу в НТО, когда тот возглавлял НТО. Достаточно было только раз поговорить с М. Я., чтобы понять общую симпатию, которой он пользовался среди людей, какого бы политического толка они ни были. Мне пришлось наблюдать этого человека в различных случаях нашей деловой работы в НТО, и я могу сказать, что такого ловкого и. приспособляющегося ко всякой обстановке человека я редко встречал в своей жизни. Он хорошо говорил и не был лишен остроумия, а в своих многочисленных фельетонах, которые он помещал в разных журналах, создавал себе славу очень образованного человека и искусного организатора. Я помню, как В. А. Куйбышев, произнося речь о необходимости издания советской энциклопедического словаря, перечисляя лиц, которые должны были принять участие в редактировании различных отделов, назвал Лапирова-Скобло, как превосходного организатора. Зная М. Я. в течении 10 лет, я не могу судить, что он был хорошим организатором, так как, собственно говоря, сам он ничего не создал; в качестве члена коллегии НТО, он помогал физическим институтам проводить свои сметы и штаты и, как человек очень осторожный и умеющий точно определить политическое и административное положение каждого лица, к нему обращающегося, он оказывал ему соответствующую помощь. Со мной он был в самых хороших отношениях и между нами никогда не было недоразумений. Он только любил в разговорах со мною подчеркивать, что он давал обо мне, как об ученом, очень лестные оценки, когда кто-либо обращался к нему с вопросом о моей личности. Не знаю, правда или нет, но, по его словам, напр., Бухарин не раз спрашивал М. Я., действительно ли Ипатьев такая большая научная величина, как ему приходилось обо мне слышать. Но общее мнение о М. Я. было таково, что он милый, очень покладистый человек, незабывающий себя и легко приспособляющийся ко всяким комбинациям. И. Т. Смилга как-то раз выразился о нем, что он «фельетонный инженер», так как поверхностно судит о самых разнообразных вопросах, о которых пишет.

В Берлин Лапиров-Скобло был командирован ВСНХ, чтобы обревизовать и сократить Бинт. Раз М. Я. понял, что начальство желает сократить Бинт, то это должно быть сделано во что бы то ни стало, и он принялся так энергично за это дело, что мне пришлось сдерживать его порывы и защищать Н. М. Федоровского, организатора этого учреждения. Из 80 человек мы оставили на первое время только 20, а через год сократили еще более, чуть ли не до 5 человек; впоследствии, лет через пять, он совсем был упразднен; но не надо забывать, что Бинт несомненно принес в свое время существенную пользу для связи наших научных учреждений с заграничными. Необходимо упомянуть, что наиболее активными работниками в этом учреждении были инженер Ройтман, возглавлявший его после ухода Федоровского, а потом А. Ф. Третлер, который и после прекращения Бинта работал при берлинском Торгпредстве для вышеуказанной цели. Оба эти лица были очень хорошими работниками и делали все возможное, чтобы выполнять возлагаемые на них поручения.

По приезде в Берлин я узнал поразившие меня новости.

Во-первых, что я уже не являюсь начальником Главного Химического Управления, так как таковое вообще уничтожено и его функции переданы в Производственный Отдел ВСНХ; ведать химическими делами в этом отделе поручено химику Владимиру Павловичу Кравецу, который работал у меня в Химическом Управлении, а во время войны был в Баку на нефте-бензоловом заводе. Вторая новость заключалась в том, что я был назначен председателем коллегии НТО с оставлением меня членом Президиума ВСНХ, причем никакого запроса, согласен ли я занять эту должность или нет, сделано не было.

Упразднение Главного Химического Управления в то время, когда мы в течении 8 месяцев вели интенсивную работу для восстановления промышленности и ее дальнейшей правильной организации, представляло самую вопиющук> нелепость, какую только можно себе представить. Инициатива этой глупейшей меры принадлежала, несомненно, председателю ВСНХ П. А. Богданову, которому мое назначение в Президиум и начальником Главхима было вообще не по сердцу, так как он хотел видеть на этом посту своего товарища по Московскому Техническому Училищу, С. Д. Шейна. И тогда, а в особенности теперь, после того, как жизнь среди большевиков научила многому, я понял всю интригу против меня; человек, призванный руководить промышленностью СССР, из своих мелочных расчетов не постеснился погубить важное государственное дело...

Упразднение Главхима облегчалось тем, что я долго отсутствовал и временное управление делами, по распоряжению П. А. Богданова, было поручено не моим заместителям Аккерману и Шварцу, а С. Д. Шейну. Для временного исполнения обязанностей не надо было спрашивать ни Политбюро, ни другие органы. С. Д. Шейн, будучи большую часть времени в нетрезвом состоянии, начал портить намеченную программу, вступил в конфликт с Аккерманом и стал жаловаться Богданову. Это было как раз на руку последнему, и он провел полную ликвидацию Управления, даже не узнавши моего мнения по этому крайне важному вопросу, касающемуся не только дальнейшего развития мирной химической промышленности, но также и для обороны страны. В этом поступке сказался весь характер П. А. Богданова, совершенно непригодного для крупной государственной деятельности и можно было лишь удивляться близорукости тех людей, которые утвердили подобное постановление Президиума ВСНХ. Надо только заметить, что Рыков, зам. председателя Совнаркома, в то время был заграницей, где ему делали серьезную операцию, а Ленин в это время также находился в очень болезненном состоянии и, быть может, не мог вникнуть во все детали столь безрассудного постановления. Мне еще придется не раз возвращаться к характеристике деяний П. А., с которым мне приходилось часто встречаться в течении моей жизни.

Узнав о ликвидации ГХУ, я очень опечалился за исключительно пренебрежительное отношение к такой важной отрасли промышленности, а вовсе не потому, что лишился должности начальника этого управления. Я был оставлен членом Президиума ВСНХ и на мне лежало попрежнему наблюдение за всей химической промышленностью, но я имел в своем распоряжении только одну секретаршу и ни одного инженера, сведующего в химической промышленности. Мне предоставлялось право, по соглашению с начальником Производственного Отдела ВСНХ, требовать данные и помощь от лиц, входящих в этот Отдел по химической части. Интересно отметить здесь, почему я остался членом Президиума ВСНХ, несмотря на уничтожение Главного Химического Управления. Об этом мне рассказал по наивности сам председатель ВСНХ Богданов, когда я вернулся из заграницы. Как я раньше уже сообщил, члены Президиума ВСНХ выбирались С’ездом Советов Народного Хозяйства, которые собирались ежегодно. Но на верхах было решено отменить такой порядок: зачем де чиновники народного хозяйства будут выбирать себе начальство? Это очень демократично, но не удобно для большевистской власти. Гораздо удобнее прямо назначать членов Президиума через Политбюро. Во время моего пребывания заграницей в закрытом заседании под председательством Богданова было решено число членов сократить до семи и так как ГХУ было уже ликвидировано, то само собой я подвергался исключению. В. И. Ленин очень интересовался составом Президиума и не один раз спрашивал Богданова по телефону, кто войдет в его состав. Когда Богданов сообщил ему, что решено оставить только 7 членов вместо 10, то Ленин спросил: «а Ипатьев входит в состав?» И получив отрицательный ответ, тотчас-же заметил: «Необходимо, чтобы Ипатьев входил в состав Президиума при всяком числе членов».

По приезде в Берлин я встретился с И. Т. Смилгой, который приехал в Берлин с целой комиссией по нефтяным делам, для решения различных вопросов связанных с возможными концессиями и заказами оборудования. Главным помощником ему в этом деле был проф. Рамзин, который работал в Главном Управлении по Топливу в качестве консультанта. Смилга пользовался большими симпатиями Ленина, и во время гражданской войны был политическим комиссаром Северо-Западной Армии. Он был латыш и до войны занимал должность учителя в одном из учебных заведений Латвии, преподавая, насколько я помню, историю и русскую' словесность. Это был человек с хорошим образованием, владел отлично речью, говорил с большим авторитетом и в своих действиях отличался решительностью и настойчивостью. Ему было тогда около 31-32 года, цветущего здоровья и с симпатичными чертами лица. Он был несомненно убежденным коммунистом и на меня производил симпатичное впечатление своей прямотой и отсутствием боязни высказывать свои убеждения, хотя бы они шли в разрез с мнениями его товарищей по партии. Я считал тогда, что он выше всех остальных членов Президиума и что собственно ему надо было бы руководить ВСНХ. В заседаниях Президиума я никогда не слыхал от него каких-либо нелепых предложений, и если иногда, не зная всех деталей дела, он делал возражения, то его всегда можно было убедить и склонить на свою сторону. Я не раз это испытывал на себе в особенности в вопросе о возрождении коксобензоловой промышленности. Он был безусловным поклонником НЭП’а, сильно поддерживал план соединения промышленности и торговли в один комиссариат, был против азиатских методов торговли и пр. Вследствии своего прямого характера, он имел, не мало врагов и в особенности он встречал большие препятствия для проведения целого ряда мер по топливной промышленности со сторны А. И. Рыкова. «Придется уйти в отставку, — говорил нам Смилга, — не могу ладить с Алексеем (Рыковым)». И, действительно, Смилга оставался в Президиуме ВСНХ только два года и был потом перемещен на другие должности, не соответствующие его способностям.

Смилга рассказал мне о состоянии здоровья Ленина, которого он видел перед от’ездом и об’яснил мне (может быть, многое скрывая), что Ленин очень переутомлен, не может спать по ночам, похудел и пр., но опасного в его болезни ничего нет, — ему нужен лишь продолжительный отдых. Я был очень рад встретиться с Рамзиным в Берлине, так как он мне внушал большое доверие и был несомненно очень способным человеком и специалистом в своей области. Он задумал выстроить Тепло-Технический Институт в Москве и заручился поддержкой Смилги, который ассигновал ему на это хорошие средства, понимая то значение, которые будут иметй все научно-технические исследования по сжиганию различных видов топлива в лабораторных и полу-заводских условиях. Я считаю, что эта поддержка Смилгой подобного Института достаточно рисует его, как человека, способного широко охватить те задачи, которые на него были возложены. Так как мы жили в одной и той-же гостинице, то очень часто вместе обедали, а по вечерам вели продолжительные беседы на различные темы, не боясь подчас быть очень откровенными.

Будучи в Париже, я обратился к И. Е. Фроссару с просьбой помочь мне посетить немецкие химические заводы И. Г. в Леверкузене (около Кельна), Баденские анилиновые и содовые заводы в Людвигсгафене и Фарбверке около Франкфурта. Он с большой готовностью пошел мне навстречу и дал телеграмму в правление И. Г. Его влияние было еще настолько велико, что тотчас же была получена ответная телеграмма, в которой, кроме согласия, спрашивалось, в какие сроки проф. Ипатьев желает посетить заводы. Я назначил дни, в которые я смогу быть на заводах. По приезде в Германию, первым я осмотрел завод в Леверкузене. Немцы мне устроили замечательно любезную встречу, показали все мастерские и все новые производства. В Леверкузене, главным образом, вырабатывались краски и фармацевтические препараты, как то аспирин, сальварсан и пр. Нечего говорить, что на заводе был образцовый порядок и замечательная чистота. Большой интерес для меня представлял их музей, в котором можно было проследить развитие красочного производства с первых дней существования завода (около пятидесяти лет тому назад). Лаборатории для химических научных исследований представляли из себя настоящие дворцы науки. Вероятно, директора И. Г. хотели лично познакомиться со мной, потому что после окончания осмотра был устроен великолепный завтрак, на котором присутствовали все наиболее влиятельные лица треста во главе с председателем Дюисбергом. Во время продолжительного завтрака я был подвергнут всяким расспросам, как относительно развития химической промышленности во время войны, так и о современном ее состоянии. Д-р Дюисберг, с которым я сидел рядом, произвел на меня очень сильное впечатление высоко образованного и выдающегося человека. Во время откровенного разговора не обошлось и без некоторой критики поведения Германии во время минувшей войны в особенности по отношению к России. Из его слов было ясно, что, по его мнению, Германии и России следовало не забывать завет Бисмарка и не воевать друг против друга. С своей стороны, я поставил Дюисбергу вопрос: что для Германии выгодно, — иметь Россию сильной или слабой в обоих случаях победы или поражения Германии? Я не получил сразу ответа на мой вопрос, но после того, как я высказал свое мнение, что во всех случаях Россия должна быть сильной державой для того, чтобы охранить равновесие в Европе, я получил ответ, что я прав.

После завтрака мне показали новые дома для рабочих (около 1500 рабочих получили от завода новые квартиры), школы, больницу, клуб и пр. Невольно я сравнивал все это с условиями жизни наших рабочих, но утешил себя мыслью, что новое рабочее правительство сделает все, чтобы поставить наших рабочих еще в более лучшие условия жизни, чем заграницей. ,

Наибольшее впечатление на меня произвел осмотр Баденской анилиновой фабрики в Людвигсгафене. Самым интересным для меня было осмотр завода синтеза аммиака из азота и водорода под давлением 200 атмосфер и при температуре около 500 град, в присутствии железного катализатора. Всем химикам известна история открытия этой реакции Габером и его споры с Нернстом незадолго до войны 1914 года. И хотя первые заводские опыты до войны дали отрицательные результаты, но правление Баденских заводов не испугалось и решило опыты продолжать. Война еще более подтолкнула развитие этого процесса, так как в военное время не обращают внимания на экономическую сторону дела. Действительно надо отдать должное талантам др. Боша и Миташа и их сотрудникам, которые преодолели все трудности, связанные с работой под высокими давлениями и с высокими температурами, и достигли блестящих результатов. Др. Миташ, с которым я познакомился впервые, сказал мне, что в день моего прибытия уже 1000-ый катализатор испытывается в лаборатории. Его любезное отношение ко мне дало мне почувствовать, что в этой колоссальной работе человеческого гения есть капля и моего меда, так как за несколько лет до работ Габера и Нернста в моей лаборатории я ввел впервые давление, как необходимый фактор для каталитических процессов, совершающихся при высоких температурах, о чем совершенно справедливо отмечает Р. Вильштеттер в предисловии к моей книге: «Каталитические реакции при высоких температурах и давлениях».