Чтение онлайн

– Красный цвет предохраняет от солнца, - говорил Чертков, видя общее недоумение.

Когда он, большой, спокойный, всегда чем-то обвешанный, двигался к дому, я старалась исчезнуть. Меня даже не смешили его анекдоты.

– Знаете, - рассказывал он спокойным голосом, выговаривая слова с иностранным акцентом, - знаете, в Деменке старуху уже две недели не хоронят!

– Что вы, неужели?
– восклицают все в ужасе.
– Почему?

– Какое безобразие!
– возмущалась мам?, не допускавшая мысли о шутке. Чего же полиция смотрит? Почему же ее не хоронят?

– Потому что она еще не умерла, - отвечает Чертков.

В другой раз он серьезно сказал:

– Сегодня два поезда на ходу сошлись!

– Не может быть! Ну, и что же?

– Ничего. Разошлись по разным путям.

Мне бывало скучно у Чертковых. Обычно отец и Владимир Григорьевич вели между собой серьезные разговоры, которых я не понимала. Сын Чертковых Дима был много моложе меня, мне было с ним неинтересно, да, кроме того, он никогда не хотел играть, все капризничал, ныл и прилипал к материнским юбкам.

Я боялась подходить к Анне Константиновне. Я всегда стеснялась своего большого, громоздкого, сильного тела, особенно неловко мне было со слабыми, больными людьми. Ни с кем я не испытывала такого смущения, как с Анной Константиновной. Казалось, если нечаянно задеть стул, толкнуть ее, она рассыплется - такая она была хрупкая, тщедушная. Темные стриженые волосы обрамляли худое, с выступающими скулами лицо, горели большие, широко открытые глаза. Она сидела всегда в кресле, обложенная подушками, укутанная клетчатым пледом. Иногда глаза ее принимали особенно страдальческое выражение.

– Я голодная!
– вскрикивала она.

Тогда все вскакивали, бежали на кухню. Через несколько минут появлялась Анна Григорьевна N., хохлушка, жившая у Чертковых много лет. Она приносила поднос, уставленный маленькими, точно кукольными, мисочками и тарелочками с вегетарианской пищей. Когда Анна Константиновна ездила в Ясную Поляну, в экипаж клали подушки, плед, мисочки с едой, на случай, если ей захочется есть.

Иногда Анна Константиновна пела. Хотелось плакать, и не потому, что меня трогали сектантские песни, меня волновал самый ее голос, низкий, сильный, с грустными грудными нотами.

Днем на видном месте вывешивали флаг. Анна Константиновна спала, и в доме воцарялась мертвая тишина.

Мы часто бывали у Чертковых; иногда отец водил нас Засекой, одному ему известными тропинками, иногда мы с сестрами ездили к ним верхом. Нам было весело от быстрой езды; оживленные, в амазонках, мы вваливались к Чертковым, и вдруг почему-то делалось стыдно, неловко. К Чертковым приезжала сестра Анны Константиновны Ольга. Я полюбила ее еще тогда, когда жив был Ванечка. Она, должно быть, чувствовала мое одиночество и подчеркивала доброе отношение ко мне, баловала, ласкала. Я сперва дичилась, но потом мне стало нравиться, когда она целовала меня, прижимаясь покрытой пушком щекой к моему лицу. Мне нравилась ее кокетливая улыбка, черные, как вишни, глаза, скромное английское платье, гладкая прическа и родинка на щеке, похожая на большую муху. Я робко, искоса взглядывала на нее, стараясь сесть поближе.

А через несколько лет брат Андрей женился на Ольге. Всю свою молодость он кутил, просаживал деньги на цыган. Родители огорчались, но ничего не могли с ним поделать. И вдруг он влюбился в серьезную Ольгу Константиновну. Брат клялся, что исправится, переменит образ жизни. Она верила ему, верила в свое влияние. И действительно, в первое время после женитьбы Андрей перестал кутить, чаще бывал в Ясной Поляне, ближе подошел к отцу. Все радовались за него, но больше всех я.

Андрей решил поселиться в деревне и заняться хозяйством. Нам, младшим, по разделу досталось самарское имение. Когда-то, желая увеличить свое состояние, отец купил его по 7 р. 50 к. за десятину. Женившись, братья решили продать землю. Я не препятствовала. Имение было продано гораздо дороже, чем ожидали, по 35 р. за десятину.

Мам? положила мои деньги в банк, и с тех пор я сделалась самостоятельной. Я платила матери за содержание по сто рублей в месяц, платила за учителей, гувернанток, одежду, за все.

Андрюша купил имение в 18 верстах от Ясной Поляны, там они и поселились. Но я забежала вперед...

Трудно точно определить, по каким признакам толстовцы делились в моем воображении на настоящих и ненастоящих. Настоящий толстовец не курил, не ел мяса и непременно должен был носить блузу, но и эти определения не были исчерпывающими.

Александр Никифорович, во всяком случае, был ненастоящий.

Никифорович, как я его называла, мясо не ел, но любил ловить рыбу. На большом подмосковном озере Сенеже он проводил все свободные дни и с упоением рассказывал, как несколько часов подряд водила его щука и, когда он ее вытащил, в ней оказалось тридцать фунтов. Он и покуривал немножко, тщательно набивая гильзы ватой, чтобы не отравлять легкие никотином.

Александр Никифорович был из московских купцов, служил в торговом банке директором и часто бывал у нас. Отца моего он обожал и всегда шумно выражал свои чувства.

Никифорович терпеть не мог духовенства, называл священников попами, ругался, кричал, и отцу часто приходилось его останавливать, особенно последние годы, когда он стал гораздо терпимее к чужим верованиям. Никифорович любил всех нас как родных. Бывало, придет, расцелует отца, несколько раз поцелует у матери руку, а затем примется за нас. Когда мне было уже лет тринадцать, я конфузилась.

– Что это вы Сашу так целуете?
– спрашивал отец, смеясь, заметив мое смущение.
– Она уже большая.

– Что? Саше большая?
– кричал Никифорович.
– Да она для меня всегда маленькая останется, я ее на руках носил!
– И он снова, громко чмокая, целовал меня в обе щеки.

Были толстовцы, которые внушали мне отвращение. Белокурый, с мутными голубыми глазами, светлой бородкой Хохлов и Клопский перепутались в моем представлении. Оба были ненормальны, оба были влюблены в сестру Таню. Как сейчас помню ощущение ужаса. По темному коридору московского дома бежит Таня, а ее преследует лохматый сумасшедший человек - "темный". Таня смеется, а мне страшно. Этот человек мерещился мне ночью, казалось, что вот-вот он настигнет Таню и произойдет что-то ужасное!

Тепло и ясно становится на душе, когда я вспоминаю кроткую Леонилу Фоминичну Анненкову, точно внутренней лаской окутывала она всех, кто подходил к ней. Вся она была мягкая и серая. И платье было на ней серое, и на плечах мягкий серый платок, и волосы и глаза были такие же мягкие и серые, и в руках вязанье, тоже мягкое и серое. Она говорила мало и тихо, с южным акцентом, больше слушала... Чуть постукивали деревянные спицы, и Леонила Фоминична шептала что-то, шевеля полными губами, не то петли считала, не то повторяла про себя слова отца. Изредка, точно желая лучше понять мысль, она вскидывала глаза и внимательно смотрела на него сквозь очки.