Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания
Шрифт:
— Она — не человек!
Александр Осипович смолчал. Когда же я к этому вернулась снова, он с каким-то горьким и отстраненным покоем сказал:
— Видишь ли, факт — это еще не все.
Меня не однажды удивляла терпимость пострадавшего к доносчику. У всех на глазах происходило множество таких встреч. И что? Вспыхивали сильные правые чувства, но как-то замирали, словно их делили на некий икс. И становилось все похожим более на горечь, чем на ярую схватку…
«Весь сыск испокон веков строился на чувстве ответственности арестованного за близких и родных, — говорил один цолповский знакомый. — На допросах нам угрожали: не подпишете — арестуем мать, дочь, расстреляем жену». Все попадавшие в жернова органов НКВД проходили через это, познавая что-то мне еще неизвестное.
«Факт — это еще не все!» Не новая для мира истина открылась мне тогда впервые. Пришла пора иначе понимать и мыслить, подвергнуть пересмотру свои ощущения, поступки бывших друзей. Являлся иной план жизни. Бог и черт, мораль и безнравственность переставали быть конечной инстанцией. За тем и другим возникало свое антипространство. Одно переходило в другое. Понятия замутнялись, становились чащобой.
Я еще не умела обходиться с наложением подобных суждений на факт. Слыла за максималистку. Ненавидела все, что рождало удвоение сознания.
Возле цолповской столовой, клуба и конторы в распушенной, разрыхленной земле был высажен табак. Сладковато-вязкий запах неброских четырехлистных цветиков имел надо мной особую власть. Направляясь вечерами в театральный барак, я специально делала круг, чтобы вдохнуть в себя их отрадный, волнующий аромат. Запах табака стал для меня неотторжимым от представления: ЦОЛП.
Несколько лет назад я спохватилась: «Господи, собственно откуда там брались цветы? Ведь нелепость, нонсенс». Я позвонила старому Другу:
— Сеничка! Ты помнишь, как пах вечерами на ЦОЛПе табак?
— А как же!
— Так объясни Бога ради: кто его сажал? Чьих рук, чьего сердца это было дело?
— Была такая дама — Инфантьева. Она просила своих домашних присылать ей в посылках семена, сама и сажала их.
— Может, ты тогда и другое мне объяснишь? — решила допытаться я. — На обеде в «палате лордов» была бутылка ликера с самодельной этикеткой…
— Можешь не продолжать. Бруссера помнишь? Пивовара из Горького?.. Ему тоже в посылках присылали, только не семена для цветов, а экстракт и сироп. Он готовил лимонад и ликер для начальства. И этикетки разрисовывал сам. Он, знаешь, плохо переносил Север и все острил: «У меня от этих белых ночей темно в глазах».
Насыщаясь событиями, окружением и настроением, я уже мысленно прощалась с ЦОЛПом.
После одного грустного разговора Александр Осипович пригласил меня зайти в барак. Я присела у его самодельного столика. Он что-то вынул из чемодана и сказал:
— Я хочу тебя познакомить со своей женой Олюшкой. Протянул мне фотографию примерно 25х20. С нее на меня глянуло прекрасное и горестное женское лицо. Стриженая. В зимнем с меховым воротником пальто. В глазах — застывшая боль.
— Это моя жена, Тамарочка. Еще ее зовут Зулус. Когда-нибудь ты с ней познакомишься и очень ее полюбишь.
«Вот он — тайный источник сил дорогого моего Александра Осиповича», — думала я. Более десяти лет они были в разлуке. Я слышала, что она все эти годы посылала ему посылки и письма, поддерживала его. И разве я могла тогда предположить, что и правда, познакомлюсь с ней через шесть лет и она станет мне родным, бесконечно близким человеком.
— Спасибо! — сказала я тогда, вернув фотографию. — Познакомилась.
Вместе со снимком он случайно вынул письмо. Подумав, спросил:
— Это стихи Олюшкиной подруги, Елены Благининой, посвященные ей. А муж Елены Благининой — поэт Георгий Абалдуев.
Тоже арестован в тридцать седьмом году. Хочешь, прочту стихи Благининой?
Еще бы я не хотела! Только бы он говорил, только бы читал и знакомил!
Из письма Благининой-Улицкой 6 января 42 года. (Благинина жила в полуподвальной квартире на Кузнецком мосту.)
О былом содоме Памятку сотри. Стало тихо в доме На Кузнецком три. Не шумят подвальцы И гостей не ждут. У хозяйки пальцы От стужи гудут. Сыпется зловеще Мокрая стена. На хозяйке вещи — Рванина одна. Ест она картошку, Черный хлеб жует, Ну и понемножку Все-таки живет. Божия старушка, Тихая свеча, Вашая старушка, Ох, и живуча. Еле-еле дышит, Тащится, бредет, А чегой-то пишет И чего-то ждет. Ждет она подружку Сердца своего, Ждет она подружку, Больше никого. Все-таки в подвале Хоть неяркий — свет, Все-таки в подвале Хоть плохой — обед. Пусть промерзли стены И харчи плохи. А живут камены И текут стихи. Рядом с Бенвенуто — Пушкин, Тютчев, Фет. За окном самота, Карнавальный свет. В залпах нету страха, В них особый тон. Будто фугой Баха Полон небосклон. Приезжай, подруга, Я тебе верна. Трудно жить без друга В наши времена.Я попросила разрешения переписать вирши одинокой души. С ними будет легче жить дальше.
Возле поселка горел лес. Потягивало дымом. Скоро это обернулось солидным пожаром. Нас вывели тушить огонь. Много часов подряд мы работали бок о бок с вольными, с начальством. Рыли траншеи. Все были в дыму, перепачканы, утомлены. Я вдруг очутилась лицом к лицу с начальником политотдела. Он загорелся явным намерением что-то спросить, но отделался незначительным вопросом. А через несколько минут ко мне подошел наш директор и смущенно заявил:
— Штанько просил уговорить тебя сделать операцию, чтобы ты не уезжала в Межог.
Вроде бы исходя из интересов ТЭК и вроде бы с запинкой, но посмел так сказать.
Из поездки на ЦОЛП возратился театр кукол. Тамара Цулукидзе привезла письмо от Филиппа. Он беспокоился обо мне, спрашивал, когда меня отвезут в Межог.
— Он провожал меня, — рассказывала Тамара. — Много и горячо говорил, как любит вас. Похоже, что это так и есть. Разоткровенничался, рассказывал, как уходит в лес, смотрит в ту сторону, где вы находитесь, становится на колени и чуть ли не молится там. Мне не по душе такая патетика, но это, видимо, в характере? Да? Вы сами-то верите ему?