Жизнь Шарлотты Бронте
Шрифт:
Если не считать этого описания манеры поведения Шарлотты в качестве учительницы английского (должность, которую она приняла несколькими месяцами позднее), все рассказы о жизни двух мисс Бронте в бельгийской школе относятся к октябрю 1842 года – началу нового учебного года. Приведенный фрагмент передает впечатление, которое произвела иностранная школа и положение в этой школе сестер Бронте на живую и сообразительную английскую девочку шестнадцати лет. Приведу цитату из письма Мэри, где она рассказывает о том времени.
Нельзя сказать, что в первое время в Брюсселе ей было совсем неинтересно. Она писала мне о новых знакомых, о необычном поведении учениц и учительниц, вникала в надежды последних на будущее. Так, она упоминала об одной учительнице, мечтавшей выйти замуж, поскольку «ужасно старела». Эта учительница поручала своему отцу или брату (забыла, кому именно) носить ее письма одному холостяку, который, как она полагала, мог бы на ней жениться; в письмах она уверяла его, что, потеряв свое теперешнее место, будет вынуждена стать монахиней – сестрой милосердия, чего бы ей совсем не хотелось. Разумеется, Шарлотта не без любопытства присматривалась к тем, кто находился в таком же положении, как и она сама, и эта учительница ее почти пугала. «Она утверждает, что ее ничто на свете не интересует, и насмехается над скромностью, а ведь она всего десятью годами старше меня! Я не видела в этом связи, пока она не сказала: „Послушай, я бы совсем не хотела стать монахиней: мне кажется, что это привело бы окружающих в ужас, но у меня нет другого выхода“. Я сказала, что, по-моему, в качестве сестры милосердия она относилась бы к своему труду, как и другие, и, быть может, проявляла даже больше сочувствия к несчастным, чем некоторые из сестер. Однако она ответила, что не понимает, как можно постоянно выносить страдания и не иметь надежды на перемену своей участи. В таком положении нельзя сохранить свои естественные чувства. Я попыталась ободрить ее, сказав, что ее, возможно, ждет иная судьба, чем умолять кого-то на ней жениться или терять свои естественные чувства в монашестве. На это она ответила: „Моя молодость проходит; меня не ждет ничего лучше того, что было в прошлом, а в прошлом не было ничего хорошего“». В такие минуты Шарлотта, похоже, думала о том, что многие люди обречены терять в мирской суете свои лучшие качества и чувства одно за другим, пока они не «умрут совсем». «Надеюсь, – писала она, – как только из меня уйдет жизнь, меня похоронят; не хочу жить в качестве живого мертвеца». В этом мы всегда расходились. Мне казалось, что деградация, которой она боялась, – это следствие бедности, и надо просто уделить больше внимания заработкам. Иногда Шарлотта соглашалась, но не находила способов, как это сделать. В другие минуты она боялась даже думать обо всем этом: она говорила, что такие мысли вгоняют ее в ступор. И в самом деле, в ее положении не оставалось ничего, как только погрузиться в мелочные денежные заботы, добывая себе пропитание.
Разумеется, Шарлотта ценила художников и писателей и ставила общение с ними почти так же высоко, как их произведения. Она всегда с презрением отзывалась о тех, кто озабочен только деньгами, и мечтала о возможности посетить все крупные города Европы, увидеть все достопримечательности и познакомиться со всеми знаменитостями. В этом заключалось ее представление о литературной славе, своего рода пропуске в общество умных людей… Когда же Шарлотта познакомилась с брюссельцами и оценила их, жизнь ее сделалась монотонной и она вернулась к тому безнадежному взгляду на будущее, какой был у нее во время пребывания у мисс В., – хотя, быть может, теперь в меньшей степени. Я писала ей, убеждая вернуться домой или куда-нибудь уехать: она ведь уже получила что хотела (освоила французский) и теперь, сменив место, смогла бы, по крайней мере, если не улучшить свое положение, то обрести нечто новое. Я прибавляла, что если она будет все больше погружаться в мрачное настроение, то у нее не хватит энергии уехать, а рядом не будет никого из подруг, кто поддержал бы ее и пригласил в гости, как бывало у мисс В. Шарлотта ответила, что я оказала ей большую услугу, что ей, несомненно, надо последовать моему совету и что она очень мне обязана. Я часто думала об этом письме. Шарлотта всегда покорно выслушивала мои советы, но затем всегда потихоньку отбрасывала их и поступала так, как считала нужным. Впоследствии она не раз поминала «услугу», которую я ей оказала. До нее дошли преувеличенные слухи о моих тяжелых обстоятельствах, и она прислала мне в Новую Зеландию 10 фунтов стерлингов с письмом, где выражала надежду, что эти деньги прибудут своевременно и что это долг, которым она обязана мне за однажды оказанную «услугу». Полагаю, 10 фунтов составляли четверть ее годового дохода. «Услуга» была только предлогом, подлинной же причиной этого поступка была ее доброта.
Однако вскоре в обычном течении школьной жизни, с ее рутинными занятиями и обязанностями, произошел первый сбой – тяжелый и печальный. Марта – прелестная, милая, озорная и веселая Марта – вдруг тяжело заболела и слегла в пансионе Шато-де-Кукельберг. Старшая сестра самоотверженно заботилась о ней, но все усилия оказались тщетны: через несколько дней Марта умерла. Вот собственный рассказ Шарлотты об этом событии:
Я не знала о болезни Марты Т. вплоть до того самого дня, когда она умерла. Я примчалась в Кукельберг на следующее утро, еще не осознавая, что ей грозит серьезная опасность, и мне сказали, что все уже кончено. Ночью она умерла. Мэри увезли в Брюссель. С тех пор я часто виделась с Мэри. Нельзя сказать, что она раздавлена случившимся; однако, пока Марта болела, старшая сестра была ей больше чем матерью и больше чем сестрой: она дежурила у ее постели, заботилась и ухаживала за ней нежно и неустанно. Я побывала на могиле Марты – на том месте, где в чужой земле упокоился ее прах.
Те, кто читал роман «Шерли», наверное, помнят несколько строк (примерно полстраницы), исполненных грустных воспоминаний:
Что касается малютки Джесси, то отец далек от мысли, что она недолго проживет: она ведь так весела, так мило болтает, уже и сейчас такая лукавая, такая остроумная! Она может вспылить, если ее заденут, но зато как она ласкова, если с ней добры! Послушание сменяется в ней шаловливостью, капризы – порывами великодушия; она никого не боится… зато она мила и доверчива с теми, кто к ней добр. Очаровательной Джесси суждено быть всеобщей любимицей… <…> Знакомо ли вам это место? Нет, никогда прежде вы его не видели; но вы узнаете эти деревья и зелень – это кипарис, ива, тис. Вам случалось видеть и такие каменные кресты, и такие тусклые венки из бессмертника. Вот оно, это место, – зеленый дерн и серая мраморная плита – под ней покоится Джесси. Она прожила только весну своей жизни; была горячо любима и сама горячо любила. За время своей короткой жизни она нередко проливала слезы, изведала много огорчений, но и часто улыбалась, радуя всех, кто ее видел. Умерла она мирно, без страданий, в объятиях преданной ей Розы, которая служила ей опорой и защитой среди многих житейских бурь; обе девушки были в тот час одни в чужом краю, и чужая земля приняла усопшую Джесси в свое лоно.
<…>
Но прости меня, Джесси, я больше не буду писать о тебе! Сейчас вечер, снаружи осенняя слякоть и непогода. В небе всего одна туча, но она окутала всю землю, от полюса до полюса. Ветер не знает устали; рыдая, мечется он среди холмов, мрачные силуэты которых кажутся черными в туманных сумерках. Дождь весь день хлестал по колокольне, [6] она возвышается темной башней над каменной оградой кладбища, где все – и высокая трава, и крапива, и сами могилы – пропитано сыростью. Сегодняшний вечер мне слишком напоминает другой точно такой же, осенний, пасмурный и дождливый, но то было несколько лет назад. Те, кто посетил в тот непогожий день свежую могилу на протестантском кладбище чужой страны, собрались в сумерках у камелька. Они были разговорчивы и даже веселы, однако все чувствовали, что в их кругу образовалась какая-то пустота, которую ничто никогда не заполнит. Они знали, что утратили нечто незаменимое, о чем они будут жалеть до конца своих дней, и каждый думал о том, что проливной дождь мочит сейчас и без того сырую землю, скрывшую их утраченное сокровище, над которым стонет и плачет осенний ветер. Огонь согревал их, Жизнь и Дружба еще дарили им свое благословение, а Джесси лежала в гробу, холодная и одинокая, и лишь могильная земля укрывала ее от бури170.
6
Хауорт.
Это была первая смерть в кругу самых близких Шарлотте людей с тех пор, как давным-давно умерли две ее старшие сестры. Она пыталась, как могла, утешить Мэри, когда вдруг пришло известие из дома о том, что ее тетя, мисс Брэнвелл, очень серьезно больна. Эмили и Шарлотта тут же стали собираться. Они торопливо укладывали вещи, намереваясь как можно скорее отправиться в Англию и не зная, доведется ли им когда-либо вернуться в Брюссель. Они оставляли и пансион, и все свои отношения с мсье и мадам Эже; собственное будущее виделось им весьма туманным. Буквально накануне отъезда, наутро после получения первого сообщения о болезни мисс Брэнвелл, как раз в ту минуту, когда надо было отправляться из пансиона, пришло второе письмо, содержавшее известие о смерти. Ускорить отъезд Шарлотта и Эмили не могли – все меры были уже приняты. Сестры отплыли в Англию из Антверпена, ехали ночь и день и прибыли в Хауорт утром во вторник. Похороны и все остальные обряды уже прошли, мистер Бронте и Энн сидели вместе в глубокой скорби по той, которая с таким тщанием вела хозяйство в их доме на протяжении почти двадцати лет и заслужила любовь и уважение своих домашних. Пока мисс Брэнвелл была жива, они и не подозревали, насколько тяжелой окажется для них эта утрата. Небольшое состояние, которое она скопила ценой многих лет экономии, отказывая себе во всем, было завещано племянницам. Брэнвеллу, ее любимцу, тоже полагалась часть тетушкиного наследства, однако его безрассудное поведение так огорчало старую даму, что она вычеркнула его имя из завещания.
Когда прошло первое потрясение, три сестры почувствовали радость от встречи после самой долгой в их жизни разлуки. Им было что вспомнить из прошлого и было о чем подумать на будущее. Энн уже некоторое время занимала место гувернантки и должна была вернуться к своим обязанностям в конце рождественских каникул. Значит, следующий год сестрам снова предстояло провести в разлуке; однако затем счастливая мечта о совместной жизни и открытии школы должна была осуществиться. Разумеется, теперь они и не думали поселиться в Бёрлингтоне или другом подобном месте вдали от отца; та небольшая сумма, которой располагала каждая из них, позволяла произвести определенные изменения в пасторате, чтобы в нем можно было открыть школу. Планы Энн на ближайшее время были известны. Эмили сразу решила, что именно ей надо оставаться дома с отцом. А о том, чем займется Шарлотта, много думали и даже спорили.
Даже во время спешного отъезда Шарлотты и Эмили из Брюсселя мсье Эже нашел время, чтобы написать письмо мистеру Бронте с соболезнованиями о понесенной потере. Письмо это, помимо выражения самых почтительных чувств к отцу, содержит и самый любезный отзыв о поведении его дочерей, и потому я в любом случае привела бы его здесь, даже если бы в нем не делалось предложение относительно Шарлотты, которое несомненно заслуживает места в ее жизнеописании.
Au R'ev'erend Monsieur Bront"e; Pasteur Evang'elique, etc., etc.
Samedi; 5 9bre
Monsieur,
Un 'ev'enement bien triste d'ecide mesdemoiselles vos filles `a retourner brusquement en Angleterre, ce d'epart qui nous afflige beaucoup a cependant ma compl`ete approbation; il est bien naturel qu’elles cherchent `a vous consoler de ce que le ciel vient de vous ^oter, en se serrant autour de vous, pour mieux vous faire appr'ecier ce que le ciel vous a donn'e et ce qu’il vous laisse encore. J’esp`ere que vous me pardonnerez, Monsieur, de profiter de cette circonstance pour vous faire pr'evenir l’expression de mon respect; je n’ai pas l’honneur de vous conna^itre personellement, et cependant j’'eprouve pour votre personne un sentiment de sinc`ere v'en'eration, car en jugeant un p`ere de famille par ses enfants on ne risque pas de se tromper, et sous ce rapport l’'education et les sentiments que nous avons trouv'es dans mesdemoiselles vos filles, n’ont pu que nous donner une tr`es haute id'ee de votre m'erite et de votre caract`ere. Vous apprendrez sans doute avec plaisir que vos enfants ont fait du progr`es tr`es remarquable dans toutes les branches de l’enseignement, et que ces progr`es sont enti`erement d^us`a leur amour pour le travail et `a leur pers'everance; nous n’avons eu que bien peu `a faire avec de pareilles 'el`eves; leur avancement est votre oeuvre bien plus que la notre; nous n’avons pas eu `a leur apprendre le prix du temps et de l’instruction, elles avaient appris tout cela dans la maison paternelle, et nous n’avons eu, pour notre part, que le faible m'erite de diriger leurs efforts et de fournir un aliment convenable `a la louable activit'e que vos filles ont puis'ee dans votre exemple et dans vos lecons. Puissent les 'eloges m'erit'ees que nous donnons `a vos enfants vous ^etre de quelque consolation dans le malheur qui vous afflige; c’est l`a notre espoir en vous 'ecrivant, et ce sera, pour Mesdemoiselles Charlotte et Emily, une douce et belle r'ecompense de leurs travaux.
En perdant nos deux ch`eres 'el`eves nous ne devons pas vous cacher que nous 'eprouvons `a la fois et du chagrin et de l’inqui'etude; nous sommes afflig'es parce que cette brusque s'eparation vient briser l’affection presque paternelle que nous leur avons vou'ee, et notre peine s’augmente `a la vue de tant de travaux interrompues, de tant des choses bien commenc'ees, et qui ne demandent que quelque temps encore pour ^etre men'ees `a bonne fin. Dans un an, chacune de vos demoiselles e^ut 'et'e enti`erement pr'emunie contre les 'eventualit'es de l’avenir; chacune d’elles acquerrait `a la fois et l’instruction et la science d’enseignement; Mlle. Emily allait apprendre le piano; recevoir les lecons du meilleur professeur que nous ayons en Belgique, et d'ej`a elle avait elle-m^eme de petites 'el`eves; elle perdait donc `a la fois un reste d’ignorance, et un reste plus g^enant encore de timidit'e; Mlle. Charlotte commencait `a donner des lecons en francais, et d’acqu'erir cette assurance, cet aplomb si necessaire dans l’enseignement; encore un an tout au plus, et l’oeuvre 'etait achev'ee et bien achev'ee. Alors nous aurions pu, si cela vous e^ut convenu, offrir `a mesdemoiselles vos filles ou du moins `a l’une des deux une position qui e^ut 'et'e dans ses go^uts, et qui lui e^ut donn'e cette douce ind'ependance si difficile `a trouver pour une jeune personne. Ce n’est pas, croyez le bien monsieur, ce n’est pas ici pour nous une question d’int'er^et personnel, c’est une question d’affection; vous me pardonnerez si nous vous parlons de vos enfants, si nous nous occupons de leur avenir, comme si elles faisaient partie de notre famille; leurs qualit'es personnelles, leur bon vouloir, leur z`ele extr^eme sont les seules causes qui nous poussent `a nous hasarder de la sorte. Nous savons, Monsieur, que vous peserez plus m^urement et plus sagement que nous la cons'equence qu’aurait pour l’avenir une interruption compl`ete dans les 'etudes de vos deux filles; vous deciderez ce qu’il faut faire, et vous nous pardonnerez notre franchise, si vous daignez consid'erer que le motif qui nous fait agir est une affection bien d'esinterress'ee et qui s’affligerait beaucoup de devoir d'ej`a se r'esigner `a n’^etre plus utile `a vos chers enfants.
Agr'eez, je vous prie, Monsieur, d’expression respectueuse de mes sentiments de haute consid'eration.
В этом письме так же много правды, как и доброты. А поскольку всем было очевидно, что второй год обучения окажется куда более полезным, чем первый, то в пасторском доме без долгих размышлений приняли решение, что Шарлотта возвращается в Брюссель.
Тем временем все семейство радостно встретило Рождество. Брэнвелл на этот раз оказался вместе со всеми, что тоже всех радовало: каковы бы ни были его заблуждения и даже грехи, сестры по-прежнему видели в нем надежду семьи и верили, что когда-нибудь начнут гордиться братом. Они словно специально не желали замечать всей глубины его падения, о которой им постоянно говорили другие, и убеждали самих себя, что подобные заблуждения свойственны всем людям, независимо от их силы или характера, ибо, пока их не научит горький опыт, они будут вечно путать сильные страсти с сильным характером.
Шарлотта приняла погостить подругу, потом сделала ответный визит. Брюссельская жизнь уже казалась сном: за короткое время мисс Бронте успела полностью вернуться к старым привычкам. Правда, теперь у нее было больше свободы, чем при жизни тетушки. Хотя стояла зима, сестры предпринимали свои обычные прогулки по покрытым снегом вересковым пустошам или же совершали долгую прогулку до Китли – посмотреть, какие новые книги появились в местной библиотеке за время их отсутствия.
Глава 12
В конце января Шарлотте следовало собираться в Брюссель. Переезд не обошелся без неприятностей. Ей пришлось ехать одной, и поезд из Лидса в Лондон, который должен был прийти на Юстон-сквер рано утром, опоздал так, что не добрался туда и к десяти вечера. Шарлотта хотела отыскать «Чаптер кофе-хауз», в котором она уже останавливалась раньше и который находился недалеко от пристани. Однако она, похоже, побоялась появиться там в столь позднее и неподобающее, по йоркширским понятиям, время. Поэтому мисс Бронте взяла кэб и прямо с вокзала направилась на причал у Лондонского моста, где попросила лодочника отвезти ее на остендский почтовый пароход, который отправлялся в рейс на следующее утро. Она описывала мне (почти теми же словами, как это описано в «Городке») свое чувство одиночества и в то же время странное удовольствие, испытанное ею, когда она холодной зимней ночью мчалась через темную реку к темнеющему вдали кораблю. Ее не хотели пускать на борт. «Пассажирам запрещено ночевать на судне», – без церемоний объявил ей матрос. Шарлотта поглядела назад, в ту сторону, где горели огни и приглушенно шумел Лондон – это «мощное сердце», в котором для нее не было места, – и, стоя в качающейся лодке, попросила позвать кого-нибудь из начальства. Начальник явился, и мисс Бронте в простых и спокойных словах выразила ему свою просьбу, а также причины, по которым ей приходилось к нему обращаться. Матрос, не пускавший Шарлотту на борт, фыркал, выражая недоверие ее словам, однако начальник велел ему уняться и, тронутый рассказом, любезно разрешил ей подняться на борт и занять свое место в каюте. Наутро они отплыли, и в семь часов вечера в воскресенье Шарлотта снова переступила порог дома на улице Изабеллы, а ведь она покинула Хауорт только утром в пятницу.
Ее жалованье составляло шестнадцать фунтов в год, и из него она должна была платить за уроки немецкого – с нее брали столько же, сколько они платили вдвоем с Эмили, когда делили расходы, а именно десять франков в месяц. По собственной инициативе мисс Бронте давала уроки английского в классной комнате, одна, без наблюдения со стороны мадам или мсье Эже. Они предложили присутствовать, чтобы поддерживать дисциплину в классе, состоявшем из непослушных бельгийских девочек, однако Шарлотта отказалась от этого: она лучше будет делать это самостоятельно, на свой манер, и тогда послушание не будет результатом присутствия «жандарма». Ей отвели новую классную комнату, построенную на том месте, где раньше была площадка для игр рядом с домом. В этом «первом классе» она была surveillante172, и поэтому ее звали здесь «мадмуазель Шарлотта» – таков был приказ мсье Эже. Сама же она продолжала учиться в основном немецкому и литературе. Каждое утро Шарлотта в одиночестве направлялась в немецкую или английскую церковь. Прогулки она совершала тоже одна; по преимуществу она прогуливалась в all'ee d'efendue173, где ее никто не мог побеспокоить. Это одиночество было истинной драгоценностью при ее темпераменте, постоянных болезнях и приступах тоски.