Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. В двух томах
Шрифт:
Поэт сохранил неизменным свой фирменный стиль общения с аудиторией, хотя и он сам, и его читатели давно стали другими. Почти через десять лет после первых футуристических турне, в 1924 году Александр Родченко записал в своих дневниках: «Нескромный он был с аудиторией; обращался резко, по-деловому. С врагами говорил громяще и уничтожающе. И от этого не любил его обыватель — тихий и скромный, мелко подхихикивающий (…) Володя поддёргивает штаны… Конечно, такого „непоэтического“ поэта, несмотря на то что стихи гениальны, они принять за поэта не могут. Я много слышал тогда, что им нравятся стихи его, но выступления его они не переносят». [1,216]
Аудитория встречает поэта молчанием, никаких обычных в таких случаях приветствий, речей и аплодисментов, хотя в зале не тихие обыватели, а московские вузовцы.
«Маяковский: У меня грипп, болит горло, трещит башка. Очень хотелось поваляться дома. Но потом я подумал: „Чего только не случается с человеком, иногда он даже умирает“. А вдруг и я отправлюсь, как писал, — „в мир иной“.
Пустота… Летите, в звёзды врезываясь. Ни тебе аванса, Ни пивной… В зале „гиканье“, шум — такое нетипичное начало встречи студенты не оценили.Маяковский: А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете: „При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал“. И мне, товарищи, стало очень вас жаль…
Кто-то из аудитории: Напрасно! Мы не собираемся охать.
В зале оглушительный хохот.Студентка, обращаясь к собравшимся: Как вам не совестно, товарищи!
Маяковский: Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать. Во весь голос!
Аудитория: Валяй!
Маяковский: Тихо-о-о! Начинает читать:
Уважаемые товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем окаменевшем говне, Наших дней изучая потёмки, Вы, возможно, спросите и обо мне…Студент: Правильно! В этом случае обязательно спросим!
Маяковский:
Профессор, снимите очки-велосипед! Я вам расскажу о времени и о себе. Я, ассенизатор и водовоз…Аудитория: Правильно! Ассенизатор!
Маяковский засовывает руки в карманы, продолжает читать, но монотоннее и быстрее, чем обычно. Некоторые студенты громко переговариваются, некоторые делают вид, что спят, демонстративно громко похрапывая.
Маяковский:
Умри, мой стих…Студент: Уже подох! Подох!
Маяковского забрасывают репликами: „Имеет ли это отношение к революции? Всё написано о себе. Всё это непонятно“, „Маяковский, докажите, что вас будут читать через 20 лет!“, „Рабочие не понимают Маяковского!“.
Какая-то девушка из задних рядов протестующе замахала рукой.
Маяковский: Не машите ручкой! От этого даже груши с дерева не сыплются, а здесь всё-таки человек на эстраде… Я поражён безграмотностью некоторых товарищей. Не ожидал такого низкого культурного уровня студентов высокоуважаемого учреждения!
Студент в очках (громко): Де-ма-го-гия!
Маяковский (строго): Сядьте!
Студент: Мне непонятна ваша пьеса „Мистерия-Буфф“.
Маяковский: Товарищи! Ну что же вам там непонятного? (довольно доходчиво объясняет, в чём суть революционной пьесы)
Ведущий встречи: Поступило предложение послушать „Левый марш“.
Маяковский (читает стихи):
Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер…Маяковский (заканчивая встречу): Товарищи! Сегодня наше первое знакомство. Немного покричали, поругались. Я понимаю, что часть осталась недовольна резкостью моего тона. Но знайте: когда спорят о литературе, нельзя быть равнодушным. Приходится драться и кричать. Через несколько месяцев мы опять встретимся. Но грубость была напрасна. У вас против меня никакой злобы не должно быть».
Как писал Дмитрий Мережковский: «Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя…»
Пройдёт время — некоторые студенты или, как их тогда называли, вузовцы, присутствовавшие на этой встрече, сгинут в мрачный период всенародной борьбы с троцкистской и прочими оппозициями, кто-то не вернётся с фронтов Великой Отечественной войны, кому-то повезёт и он проживёт долгую и, возможно, счастливую жизнь, но я почему-то убеждён, что ни один из её участников никогда и никому не рассказывал правды о том, как будущие советские экономисты и юристы тренировались в остроумии, освистывая и сгоняя со сцены великого поэта. Скорее всего, в сотнях своих воспоминаний, официальных и «кухонных», они будут делиться своим восторгом от общения с «глашатаем Великого Октября», фантазировать на тему своих вопросов ему и его ответов на них, в деталях опишут внешний вид поэта, восторженно добавляя детали и фразы, взятые из когда-то прочитанных книг и чужих мемуаров, увиденных кинофильмов и пр.
Вечером 14 апреля перед спектаклем в театре В. Мейерхольда на сцену вышел Феликс Яковлевич Кон — заведующий сектором искусств в Наркомпросе РСФСР: «Автор пьесы, которую вы собрались здесь смотреть, Владимир Маяковский, сегодня утром застрелился».
Утром следующего дня все центральные газеты выходят с некрологами. Один из них начинается словами: «Ушёл с поста трубадур революции. Мы осуждаем его за дезертирство из жизни, но творчество ценим, и любим». В коротком сообщении газеты «Труд» написано о том, что революционный поэт Владимир Маяковский ушёл «от жизни».
Некролог
Василий Катанян и Пётр Незнамов, тщательно подбирая слова, написали о своём друге в экстренном выпуске «Литературной газеты»: «Революционным поэтом он был не потому, что писал о революции, а потому, что писал для революции. Пролетарским поэтом он стал не потому, что сделал пролетариат своей темой, а потому, что дело пролетариата сделал своим делом».
В парижской газете «Возрождение» в «истинно либеральном» стиле опубликовал статью о Маяковском эмигрант В. Ф. Ходасевич: «Он также не был поэтом революции, как не был революционером в поэзии. Его истинный пафос — пафос погрома, то есть надругательства над всем, что слабо и беззащитно… он пристал к Октябрю потому, что расслышал в нём рёв погрома».
Борис Пастернак:
Никогда эпоха не простит им Этот с горла сорванный галдёж… Поднимая руку на маститых, Я иду с тобою, молодёжь! Боевая! Нападу на след твой И уйду от бестолочи той — Принимать законное наследство До последней запятой. Я ни капли в песне не заумен. Уберите синий пистолет! Командармы и красноармейцы, Умер Чуть ли не единственный поэт! И, кляня смертельный вылет пули, Вековую ненависть свинца, Встать, Земля, в почётном карауле Над последним берегом певца.