Жизнеописания прославленных куртизанок разных стран и народов мира
Шрифт:
– Возьми, милая, и купи себе безделушек.
Копия вскрикнула от радости.
Модель поблагодарила нежной улыбкой.
Вскоре д’Ассеньяк и Данглад возвратились во Францию. Когда они уезжали из Иеддо, три вздоха вылетели из трех грудей. Эти вздохи были вздохами воспоминаний. Д’Ассеньяк и сэр Гунчтон вспоминали о куртизанке; Данглад – о женщине.
Всё это происходило в 1863 году.
В 1867 году Эдуард Данглад получил записку. Податель ожидал ответа. Наскучив беспокойством, Данглад быстро сломал печать. Но едва он прочел подпись, как выражение нетерпения сменилось невыразимым удивлением. Письмо было от Чианг-Гоа.
Чианг-Гоа была в Париже!.. Она жила в большом отеле.
Вот содержание письма, написанного по-английски:
«Друг!..
Когда ты мне сказал: «Прощай навсегда!» Помнишь ли, что я ответила тебе: «Кто знает?» И когда, изумлённый моим восклицанием, ты спросил объяснения, я отвечала: «Безумная мысль!.. Не обращай на меня внимания!» Мой друг, эта безумная идея стала серьёзной вещью. Уже четыре года я мечтала о приезде во Францию; представился случай, и я им воспользовалась: я отправилась в свите Тайкуна [43] … Я во Франции… Я в Париже!.. Хочешь ты пожать мне руку? Я буду тебе благодарна!..»
43
Тайкун (японск.) – древний японский титул, использовавшийся сёгунами Токугава.
Прочитав эти строки, Данглад без размышления, написал ответ Бриллианту Иеддо:
«Сегодня вечером, в девять часов, я буду у тебя…»
Точный, подобно кредитору, которому обещали заплатить в девять часов, – художник явился в «Гранд-Отель», где спросил Чианг-Гоа, – находящуюся в свите Тайкуна.
Приказания были уже отданы; он был немедленно введен.
Чианг-Гоа сидела в кресле, в маленькой зале. Когда вошел Данглад, она встала и протянула ему руки.
Но артиста поразила та заботливость, с какою было закрыто лицо Чианг-Гоа, и освещение этой залы одной только лампой с абажуром, находившейся в углу.
По примеру японских бандитов, верхняя часть её лица была закрыта чёрным крепом и, кроме того, как будто этот род маски казался ей ещё недостаточным, она носила на голове ещё вуаль, так же черную, попадавшую по крайней мере на палец ниже глаз.
Надо было услыхать и узнать голос, чтоб быть уверенным, что этот призрак на самом деле прекрасная Чианг-Гоа.
– Вы очень любезны, что явились, сказала китаянка французу. – И, показав ему руку, добавила: – Смотрите; ваше кольцо не покидало меня. А ветка жимолости?..
– Она у меня.
– Правда?..
– Клянусь! Она засохла, увяла, но…
– Но всё, увы! увядает…
– А когда вы приехали?..
– Вчера.
– А останетесь?
– На месяц или два. Это будет зависеть от воли Тайкуна. О! я с большим трудом смогла быть причислена к его свите!..
– Почему? Разве ваши желания не закон для всего Иеддо?..
Чианг-Гоа не отвечала Дангладу, но ему показалось, что она подавила вздох.
Наступило молчание. Против воли Данглад, чувствуя себя стесненным той преградой, которая заслоняла от его взоров лицо молодой женщины, не осмеливался спросить о причине этой необыкновенной предосторожности. Он подозревал, что причина была важная, быть может, жестокая…
Но даже из вежливости он не мог оставаться постоянно безмолвным относительно этого предмета.
– К чему же ты скрываешь так свое лицо, Чианг-Гоа? спросил он почти смущенным голосом. – Из повиновения закону, предписанному японским женщинам в их отечестве?..
– Нет, для вас! Я скрываюсь из кокетства.
– Из кокетства?.. Вот странный способ быть кокеткой, когда прекрасна, – и не показываться друзьям.
– А если друг не испытает удовольствия при виде меня?.. Если я уже не хороша?..
– Полноте, вы шутите!..
– Я не шучу. Моя юность, мой друг, улетела!.. Я теперь старуха… Я увяла, как та ветка жимолости, которую я дала вам в Иеддо. О! женщины недолго молоды под нашим небом. В Европе, говорят, время уважает их… они ещё прекрасны и их любят и в тридцать, даже в сорок лет. Но мы… В восемнадцать – нам уже пятьдесят и на нас больше не смотрят.
Данглад замолчал; ему было трудно отрицать факт, свидетелем которого он не раз был в Индии.
– Хотите ли вы удостовериться в правде моих слов, или нет, – снова начала Чианг-Гоа. – Если образ мой остался приятным в вашем изображении, – вы не захотите, чтоб печальная действительность изгладила его из вашей памяти. Но я злоупотребляю вашим временем. Вас, быть может, ждут… Прощайте! И теперь навсегда!.. Я поступила как эгоистка… я хотела вас увидать… Я вас повидала и теперь буду счастлива… Простите меня!
Вместо всякого ответа Данглад наклонился к китаянке.
Лампа была далеко…
Он тихо опустил креп и поднял вуаль…
На секунду уста его слились с устами Чианг-Гоа, и она ещё могла думать, что достойна любви… Что она ещё молода и прекрасна…
Между нами, Дангладу ничего не стоило подарить этот поцелуй бедной восемнадцатилетней старушке…
Ида Сент-Эльм
Эту куртизанку справедливо можно назвать вдовой Великой армии, потому что в рядах французской армии Первой империи она набирала своих поклонников.
Ее мемуары, изданные в 1827 году, имели блестящий успех, и из них-то мы главным образом заимствуем очерк ее жизни, весьма интересной как по фактам, так и по лицам ее наполняющим. Перелистаем же эти воспоминания и выберем те из них, которые наиболее любопытны.
Ида Сент-Эльм, или скорее Ида Эльзелина Фан-Иальд-Ионг, родилась в сентябре 1777 года от отца, который, как она уверяет, происходил от старинной венгерской фамилии, и который, однако, с целью наследовать значительное состояние, долженствовавшее принадлежать ему только с одним известным условием, женясь на одной из богатейших наследниц Голландии девице Фан-Иальд-Ионг, принял вместо своей фамилию жены.
Ида явилась на свет во Флоренции в прелестном деревенском домике на берегах Арно, на вилле Valle Оmbrasa, принадлежавшей ее родителям.
«С колыбели, говорит она, мое ухо слышало только гармонические песни: с колыбели его ласкала гармония Тассовских строф. Когда разум мой начал развиваться, вымыслы Ариоста поразили мое юное воображение. Чтение этого поэта было наградой даваемой мне в часы рекреаций, прерывавших мое легкое ученье; у меня не было других учителей, кроме моих родителей. Мать моя говорила на шести языках; иногда спорила с отцом о литературе по латыни, но обыкновенно они разговаривали по-французски, по-итальянски или по-венгерски. Я училась многому, только слушая.
«Ловкий во всех телесных упражнениях, мой отец устроил на своей вилле, которую почти никогда не покидал, манеж, фехтовальную залу, бильярд. С самого нежного моего возраста он приучал меня безбоязненно сидеть перед ним на шее его лошади. Мне не было еще шести лет, когда я бесстрашно галопировала на моей маленькой венгерской лошадке, между отцом и матушкой, следившими за всеми моими движениями.
«Не смотря на нежные предостережения моей матушки, все боявшейся, чтобы я не прибрела слишком мужских привычек, отец заставлял меня принимать участие во всех его любимых упражнениях и давал мне уроки фехтованья. Я радовалась моим маленьким успехам, доставляемым иногда моею ловкостью. Однажды моя радость дошла до восхищения; то было в тот день, когда моя отец приветствовал меня учеником, при восклицаниях и аплодисментах своих гостей и друзей. Уже надев нагрудник, в перчатках. потрясая моей рапирой, я бросилась к матушке, чтобы она надела мне маску; подняв длинные локоны моих белокурых волос, и связывая их лентой, долженствовавшей их удерживать, она уронила слезу. Была ли то слеза радости, или моя добрая матушка предвидела, по тайному предчувствию, каким несчастьям предоставляет меня ветреность моего сердца, быстро переходящего от глубочайшего спокойствия к самому безумному энтузиазму.