Чтение онлайн

Этот крестьянский рынок обслуживался тоже очень тесным кружком лиц. Если бы не было Никольского рынка, то 100-миллионная масса русского крестьянства осталась бы совсем без печатного слова. Даже синодальные издания (псалтырь, святцы, часовники и славянская азбука) распространялись торговым аппаратом Никольского рынка.

Песенники, оракулы, сонники, «соломоны», священная история и «Потерянный рай» Мильтона в переделке — все выпускалось Никольским рынком. Им же издавалась для народа азбука ценою в 1, 2 и 3 копейки, самоучители русской грамоты в 15 копеек, начальные рассказы из русской и священной истории, начальная арифметика и пр. Все это весьма низкого качества. Так или иначе, а самое деление книжного рынка на две части представляло собой вопиющее зло, от которого терпела вся страна. Привилегия и монополия создавали застой в издательском деле и парализовали свежие силы новых авторов, которые должны были продираться через колючую изгородь официальных «одобрений».

Предстояло одно из двух: или покорно опустить голову и плестись по проложенным тропинкам, или пробить брешь в этом заколдованном царстве и освободить русскую книгу и русский учебник из цепких лап монополии. В своей личной деятельности я выбрал второй путь, хотя и знал, что всякое новшество в этом заколдованном кругу будет встречено змеиным шипением, а может быть, и змеиными укусами.

Ведь зло было не в одном узком вопросе о забронированной монополии учебников. Зло — шире. В забронированности книги вообще. В запрете, который лежал у нас на книге как проводнике просвещения. И с этим злом надо было вести борьбу.

Что я застал в этом царстве рутины, кумовства и твердокаменной казенщины? Почти при каждом ведомстве был свой «комитет», который рассматривал всю учебную литературу и «допускал» или «не допускал», «одобрял» или «не одобрял», «запрещал» или «дозволял». Учебник, только «дозволенный», не имел никаких шансов на успех — надо было, чтобы ведомство «одобрило» книгу, и тогда судьба ее определялась вполне: издатель мог рассчитывать на барыши, а автор — даже на богатство.

Какие же были ходы и пути для получения «одобрения»? Их было множество, но все они вели через «заднюю дверь». Одни издатели «умели», другие «не умели» нащупывать «заветную дверь». Многочисленные анекдоты свидетельствовали, что рецензенты книг бывали «податливые» и «непреклонные», «добрые» и «каменные» и что были способы воздействия, чтоб данная книга не попала на рецензию к человеку «каменному», а была отдана «благодушному».

Особенно безнадежными считались случаи, когда члены «комитетов» сами были авторами учебников и «комитету» приходилось «одобрять» или «не одобрять» другой, конкурирующий учебник. Конечно, в этих случаях конкурент из чувства приличия не брал на себя рецензию чужой книги, но его сослуживцы и друзья по «комитету» отлично понимали, что «одобрение» соперника могло разорить Ивана Ивановича, и «из чувства приличия» не вредили «родному человечку». «Приличие», таким образом, соблюдалось во всяком случае.

Такие же трудности стояли на пути каждого нового учебника и в том случае, если новый учебник мог повредить высокопоставленному чиновнику-автору, тоже выпустившему свой учебник. Так, попечитель учебного округа Баранов много лет считался почти монополистом по части хрестоматий для начальных школ. Служебное положение его создавало неприкосновенность а его учебникам. При ближайшем знакомстве с положением дела я увидел, что от выпускающего учебники издательства шла как бы тропинка, протоптанная в министерства или чиновниками, или особыми ходатаями, сделавшими из министерских «одобрений» свою профессию. Особенно силен был в этих делах Полубояринов, который приходил в министерство народного просвещения, как к себе в лавку.

Но всему на свете бывает свой предел. Общий ропот в печати и в обществе сделал то, что издатели-счастливчики и, так сказать, первенцы министерства должны были потесниться и наглухо запертая дверь министерства чуть-чуть приоткрылась и для всех прочих. Этим воспользовалось и наше Товарищество, и два-три чрезвычайно удачных опыта с изданием учебников (Вахтерова, Тулупова) сделали то, что прежним поколениям и не снилось. Наши учебники стали расходиться в неслыханном количестве, и первая брешь в монополии учебной литературы была пробита. Это, конечно, вызвало негодование в застоявшемся болоте привилегированных авторов и излюбленных издателей. На нас посыпался целый град обвинений в неблагонамеренности и даже в потрясении государственных основ. Но дело было сделано, и надо было идти дальше.

С 1895 года явилась возможность приступить уже к грандиозному по тому времени изданию «Библиотеки самообразования» [45] .

По истории, философии, экономическим наукам и естествознанию нами было издано 47 книг. С 1899 по 1905 год было издано 33 учебника. Кроме того, в 1905 году положено начало коллективной работе по изданию книг для народа и учебников для народной школы. С дифференциацией школьноучебного материала такая коллективная работа была признана наилучшей формой выработки учебников и в особенности книг для объяснительного чтения.

В десятилетие, с 1906 по 1916 год, фирмой И. Д. Сытина издано уже было 180 учебников для начальной школы. Наконец, к этому же, последнему периоду деятельности Товарищества следует отнести издание книг для взрослых и руководств для учителей, а также книг по прикладным, вспомогательным отделам школы (рисование, ручной труд, подвижные игры, театр, устройство школьных праздников, живых картин, литературных вечеров и т. п.).

Как же относилось в эти годы министерство народного просвещения к работе Товарищества? На этот вопрос лучше всего ответят цифры. Начиная с 1887 года из всех учебников, изданных Товариществом, было допущено только 60 %, т. е. немного более половины. Остальные учебники погибли. Бывали примеры, что учебные книги, изданные И. Д. Сытиным, служили даже предметом особого рассмотрения законодательных учреждений (Государственного совета и Государственной думы).

Совершенно очевидно, что такая постановка дела не могла удовлетворять издателей и требовала дальнейших реформ. Учебная книга все-таки стояла далеко от народа, и требовалось сделать еще шаг, чтобы приблизить ее к потребителю и улучшить ее качество. С этой целью было учреждено общество «Школа и знание». Общество преследовало две основные задачи: 1) лучшее качество и 2) дешевизну распространяемых учебников. Первую задачу общество полагало разрешить путем устройства конкурсов, а вторую — массовым производством. На конкурсы предполагалось приглашать ученых — педагогов и техников, избранных корпорациями, университетами, институтами и пр. или учебными, педагогическими и техническими обществами, а также лиц, избранных земскими и городскими учреждениями, лигой образования, обществом народных университетов, императорским техническим и императорским вольно-экономическим обществами.

Программа «Школы и знания» была исключительно просветительная. Никаких коммерческих целей не преследовалось. Фактически же цель учреждения этого общества сводилась к тому, чтобы нанести последний, смертельный удар монополии. Все, казалось, благоприятствовало новому начинанию, и в учредительный комитет общества вошли М. М. Ковалевский, А. И. Эртель, В. А. Морозова, В. И. Ковалевский и И. Д. Сытин.

Но, к большому несчастью, общество при самом своем зарождении обратило на себя бешеную злобу депутата Пуришкевича, который с думской трибуны заявил, что «революционер И. Д. Сытин» создает революционное общество с государственно-разрушительными целями. Эта речь, вся целиком состоявшая из черной демагогии и грубой клеветы, имела решающее значение для мнения правительства, и обществу не дали сделать ни одного шага. Трудно сказать, что именно руководило депутатом Пуришкевичем в его безответственной парламентской клевете, но не исключено и предположение, что эта личная ненависть к издательству Сытина имела кроме политического недоверия и коммерческий характер. Известно, что Пуришкевич проектировал создать «Филаретовское общество» [46] для издания учебников и книг для классного чтения. Именно это «Филаретовское общество», как надо полагать, и было причиной того, что, не ограничившись парламентской клеветой, депутат Пуришкевич выпустил еще злой и лживый памфлет под заглавием «Школьная подготовка второй русской революции».

В этом памфлете самые простенькие буквари, хрестоматии и книги для объяснительного чтения рассматривались как призывы к вооруженному восстанию и всеобщей резне. Особенно революционным казалось Пуришкевичу взятое из хрестоматии известное стихотворение [47] :

Оказывается, здесь Пуришкевич видел призыв к классовой мести и классовой зависти (у богатого ребенка и няни, и бонны, и гувернантки, а у бедного только ветер и солнце). Смешно вспомнить, но именно безобидные буквари и азбуки-копейки подали повод печально известному депутату написать в своем памфлете: