Чтение онлайн

Душой этого дела был, как известно, Лев Николаевич Толстой, который лично принимал в нем самое деятельное участие, вместе с тем привлекая к этой работе и лучшие литературные и художественные силы.

Но, как бы талантлив и даже гениален ни был писатель, работа его может оказаться мало известной миллионам его современников, если на помощь к нему не придут печатный станок и необходимая организация для распространения его писаний.

В России таким распространителем писаний Толстого — и притом распространителем замечательно умелым — был И. Д. Сытин.

Наши книжки и картинки, предоставленные ему для распространения через обширную сеть его книгонош и офеней, сразу стали расходиться среди народа в миллионах экземпляров. И в настоящее время является общепризнанным фактом то, что этим предприятием положено начало новой эры развития русской общедоступной просветительной литературы. При этом Иван Дмитриевич не только прилагал к делу свойственные ему исключительные деловые способности, смелую предприимчивость и широкий размах, но и относился к этому новому предприятию с особенной любовью и сознанием ее высокой задачи.

Не имею возможности входить здесь в подробное изложение целей, преследуемых «Посредником», и в описание того, как дело это началось и развивалось. Результаты налицо. Здесь же скажу только, что мне особенно приятно, что мое общение с Иваном Дмитриевичем было все сплошь связано с этой одной из самых для меня радостных сторон моей деятельности. Вследствие этого я с особенным удовольствием вспоминаю как свое первое знакомство с ним, так и все наши дальнейшие отношения в течение истекших с того времени более тридцати лет — отношения, всегда руководимые исключительно одними только интересами нашего общего дела и ни разу не затемненные никакими ни разрывами, ни личными столкновениями.

Такое же отношение я испытывал со стороны Ивана Дмитриевича и в связи с другими совместно нами осуществленными изданиями: «Посмертными художественными произведениями», удешевленным «Полным собранием сочинений Л. Н. Толстого», обеспечившими возможность выкупить у семьи Толстых в пользу местных крестьян часть Яснополянского имения.

Печатается по книге «Полвека для книги», изд. И. Д. Сытина, М., 1916, стр. 138–140.

Существовало в Москве общество с очень длинным и ничего не говорящим ни уму ни сердцу названием — Общество взаимной помощи при Московском учительском институте. Члены этого Общества рассеяны буквально по всей России, «от Белых вод до Черных». Это все — учащие в высших начальных училищах, которые восприняли свое начало в те приснопамятные времена, когда во главе министерства народного просвещения стоял граф Д. А. Толстой, и первые сорок лет своего существования именовались городскими, по положению 1872 года, училищами. Созданные в пору жестокого безвременья, новые училища оказались, однако, вполне жизнеспособными и в первые же годы своего возникновения приобрели прочные симпатии самых широких слоев населения — явление далеко не заурядное в истории русской школы. Этим успехом они были обязаны своему прекрасному преподавательскому персоналу, который почти всецело выходил из среды простого народа, получал солидную педагогическую подготовку в учительских семинариях и институтах и с горячим энтузиазмом отдавал свои силы великому делу просвещения родной земли. Естественно, что эти новые культурные работники, разбросанные по далеким от просветительных центров захолустьям, одинокие, часто беспомощные в борьбе с окружающим злом, всегда чувствовали необходимость объединиться. Так зародилось названное Общество. Но оказалось, что мало учредить Общество: надо вдохнуть в него жизнь, наметить определенные цели его существования, чтобы всем было ясно, возле чего и ради чего стоит объединяться. Первые годы Общество влачило жалкое существование: количество членов не превышало нескольких десятков; вся деятельность его сводилась к выдаче мизерных ссуд и еще более мизерных пособий. Конечно, такая «деятельность» никого не привлекала, и количество членов Общества, и без того ничтожное, пошло на убыль. Общество явно умирало… От времени до времени делались попытки оживить его, но все они оказывались бесплодными. Но вот во главе правления стал известный общественный деятель и педагог И. В. Тулупов. Он сумел воссоздать разрушавшееся учреждение, вдохнуть в него жизнь, заразить своим энтузиазмом, верою в светлое будущее русского учителя сначала ближайших своих сотрудников по Обществу, а затем и всех его членов. Именно ему принадлежит идея создать первый в России Учительский дом. На первых порах, однако, эта мысль была встречена полным недоверием: над ней смеялись, называли чистейшей утопией и относили к числу тех благих намерений, которыми, как известно, вымощен ад. Да и как было поверить в возможность осуществления подобной мысли! Легко сказать: «создать Дом»; но как это сделать Обществу, все капиталы которого не превышают нескольких сот рублей? Несмотря на всю несбыточность, мысль о Доме все же не была оставлена. Члены правления образовали комиссию, которая задалась целью составить ряд учебных пособий, с тем чтобы доход от их издания шел в фонд на постройку Дома. Первая работа комиссии — хрестоматия «Из родной литературы» [95] — вышла в свет в 1904 году и вскоре получила широкое распространение в школе. Хрестоматия была издана И. Д. Сытиным на исключительно выгодных для Общества условиях, так как идея создания Учительского дома с самого момента своего возникновения встретила с его стороны самое горячее сочувствие… Комиссия усердно продолжала так удачно начатую работу… Прошла 5–6 лет, и в распоряжении Общества оказался уже фонд на постройку Дома в несколько тысяч рублей. Но что значили эти тысячи в сравнении с теми десятками тысяч, которые были нужны для осуществления заветной мечты? В сердца даже наиболее веривших в успех дела закрадывалось невольное сомнение, опускались руки; только инициатор всего предприятия Н. В. Тулупов шел твердо, неуклонно по намеченному пути и энергично работал, работал неустанно, не жалея сил, для воплощения своей прекрасной идеи… Результаты не заставили себя ждать; пришла неожиданная помощь. В фонд на постройку Учительского дома поступило щедрое пожертвование в количестве 15 тысяч рублей от И. Д. Сытина. Недурно было пожертвование, еще лучше были слова, которыми оно сопровождалось: «Своим благосостоянием я обязан народному учителю, — сказал Иван Дмитриевич. — Я неоплатный его должник». Дело, однако, этим не ограничилось: вскоре Иван Дмитриевич дал средства для напечатания «Чеховского юбилейного сборника», весь доход от продажи которого также поступил в фонд для постройки Дома учителя. Мечта близилась к своему осуществлению. С легкой руки Ивана Дмитриевича со всех сторон начали стекаться пожертвования. Популярность идеи Учительского дома быстро росла… Теперь Общество смело приступила к делу. 16 мая 1910 года происходила торжественная закладка первого в России Учительского дома, а через полтора года он был уже готов. В Доме теперь имелся обширный зал для спектаклей, лекций, детских праздников; большая библиотека, содержавшая более 12 тысяч названий; детская библиотека с 10 тысячами книг; педагогический музей, который, несмотря на очень недолгие годы своего существования, уже издал несколько ценных исследований по вопросам детской психологии, и проч. Ежегодно в Учительском доме устраивались курсы для учащихся начальных училищ. Росла деятельность Общества, росло и количество его членов: было где объединиться, к чему приложить свои силы. Имя Ивана Дмитриевича Сытина всегда, всегда было дорого Обществу. Не забудет его народный учитель.

Печатается по книге «Полвека для книги», изд. И. Д. Сытина, М., 1916, стр. 53–56.

Это было в 1899 году. Иван Дмитриевич Сытин, не помню точно по какому случаю, заехал ко мне и увидел набросок задуманной картины р. стиле старинных лубков, но художественно выполненный в деталях, — иллюстрацию к «Сну Макара» Короленко работы художииц Е. М. Бем и В. П. Шнейдер. Ивана Дмитриевича очень заинтересовал эскиз, и я пояснил ему его происхождение: В. Г. Короленко получил через знакомых из Сибири фотографическую карточку того самого объякутившегося крестьянина «чалганца», по имени Захар, который послужил ему, по выражению художников, «натурой» для написания задуманного им очерка. Желая приноровиться к представлениям о загробной жизни полудикого обитателя Якутской области, Короленко задавал этому Захару ряд вопросов на данную тему, и затем, в творческой переработке художника, ответы Захара послужили базой «святочного рассказа» о сне Макара, имеющего этнографическую ценность, а в целом составляющего одно из лучших произведений талантливого беллетриста. Кроме фотографии имелось два рисунка самого Короленко: вид сибирской деревни, «затерявшейся в далекой якутской тайге», и набросок якутской могилки. К этим трем рисункам, иллюстрирующим «земную» жизнь Макара, художницы присоединили, в своеобразной разбивке наподобие изображений Страшного суда со змием в середине, различные эпизоды из хождения Макара по мытарствам и его появление на первый посмертный суд перед лицом Тойона [96] . Орнамент весь выдержан в якутском стиле, а отдельные медальоны написаны в реальных тонах. Это сочетание реального и фантастического, жизненной правды и стилизации, в соответствии с тем, как сам «чалганец» представлял себе ирреальный мир по ту сторону гроба, сообщало картине особую пикантность, и все в ней заволакивалось белесоватой снежной мглой, из которой выделялись лишь яркие лучи восходящего солнца в том мире, где и «для тебя, бедный Макар, найдется правда». Эту цитату, которой заканчивается в рассказе речь старого Тойона, предлагалось поместить длинными буквами в форме лучей вверху картины. И. Д. Сытин сразу загорелся желанием издать картину на большом листе, поместив вокруг нее, на полях, текст рассказа. «Картину станут покупать, и это даст широкое распространение рассказу, — говорил он. — Короленко — популярный писатель, но надо, чтобы он повсюду был известен. Будут в деревнях рассматривать картину, а кто-нибудь найдется и почитает текст. Да эту вещь станут приобретать и в интеллигентских кружках — это так оригинально, красиво, интересно». Словом, И. Д. Сытин взял с меня обещание выхлопотать ему у художниц разрешение напечатать картину, причем заверял, что для соблюдения полутонов, в которых и он находил главную прелесть раскраски, он не постоит за расходами, «хотя бы и на семнадцати камнях пришлось печатать». Предлагал и гонорар вперед… В последнем вопросе художницы были очень скромны, но разрешение дали, прося только показать сперва рисунок в корректуре. Иван Дмитриевич успокоился, когда все было слажено и он получил форменное обещание, что картина будет закончена и доставлена ему в Москву.

Месяца через два, когда получен был первый отпечаток, начались цензурные мытарства. Иван Дмитриевич мне телеграфировал, что московская цензура наотрез отказалась пропустить картину, передала ее на рассмотрение духовной цензуры, и просил меня похлопотать в Петрограде о пропуске, переслав мне оригинал.

В Петрограде духовная цензура также запретила печатание. Я ездил в лавру и выслушал ряд наставлений о том, как надлежит изображать крылья у ангелов, особо для каждого ангельского чина, что, дескать, не было соблюдено художницами. Из-за крыльев главным образом и настаивали на запрещении. Между тем картиной заинтересовались многие. Бывший секретарь Общества поощрения художеств художественный критик Н. П. Собко, увлеченный интересным замыслом, повез показать картину митрополиту Антонию, который дал свое разрешение, но это не помогло: разрешить печатание оказалось не в его власти.

От митрополита картина была отвезена к всесильному в ту пору К. П. Победоносцеву, тоже весьма одобрительно отозвавшемуся о самой картине и весьма нелюбезно о цензуре, которая «никогда не знает, что надо, чего не надо; по комарам бьет, а крупного не замечает»… Однако и он отказался дать ей пропуск, заявив, что цензурного постановления отменить нельзя.

Дело казалось проигранным. И. Д. Сытин все-таки не унывал и настаивал — не сдаваться. Он телеграфировал мне и писал, чтобы я добился пере смотра в главном управлении по делам печати. Совет оказался правильным, хотя на первых порах возникло новое и совсем неожиданное возражение. Я подал заявление в главное управление, что на мой взгляд картина совершенно ошибочно была направлена в духовную цензуру, так как предание об «исходе души», о мытарствах и о первом частном суде над душою после смерти — не есть каноническое. Это — народное поверие, издревле терпимое церковью, как наводящее на «благочестивые размышления», причем в изображениях исхода души допускалась вольная трактовка сюжета. Поэтому я и просил передать картину на рассмотрение светской цензуры. Так и было сделано, но цензор, представивший доклад комитету, почему-то вдруг заподозрил, что в одном из ангелов, греющихся у «камелька», представлено «замаскированное изображение Иисуса Христа». Догадка Fie в меру проницательного цензора была лишена всякого основания, однако картина была вновь запрещена.

В ту пору начальником главного управления по делам печати был Н. В. Шаховской, которому я рассказал, что «божий человек» отнюдь не есть Иисус Христос, ибо и по контексту явствует, что «молодые люди в длинных белых рубахах», у которых «на спине болтались большие белые крылья», по представлению Макара, могли быть только ангелами. Н. В. Шаховской, как ученик проф. Н. И. Стороженко, начитанный в апокрифах [97] , сразу понял суть дела: затруднительное постановление было отменено, и только для того, чтобы соблюсти «приличие», Шаховской попросил меня вычеркнуть две-три фразы из текста рассказа, который и без того пришлось сократить, так как он целиком не умещался на полях картины. Почему-то потребовалось также смыть подпись в лучах солнца и перенести ее на верхнее поле. Эту уступку художницы согласились сделать. Таким образом, после трех месяцев мытарств — более длительных, чем те, которым, по преданию, подвергается душа после расставания с телом, ибо на седьмой день она уже является на суд, — картина, наконец, получила все нужные пропуски, чтобы появиться в свет.

Не знаю, насколько Иван Дмитриевич угадал быстроту ее распространения «вширь и вглубь»; не знаю, в какие новые слои общества она проникла; в смысле выполнения отпечатки все-таки очень уступали оригиналу, так как не вполне удалось сохранить те полутоны, которые с самого начала так понравились И. Д. Сытину. Но издание во всяком случае разошлось. А во всей этой истории я особенно оценил одно свойство характера Ивана Дмитриевича: настойчивость и упорство в достижении цели. Случайный посредник в данном предприятии, я несколько раз готов был считать дело окончательно проигранным. Уж если митрополит и обер-прокурор синода, «сам» К. П. Победоносцев, заявляли, выражая свое сожаление, что все-таки ничего не поделаешь, то, казалось, где же в ту пору было искать выхода? Но Сытин упорно твердил: «Не сдавайтесь! Добьемся!» И добились. И. Д. Сытин вполне подтвердил правильность французской поговорки: vouloir c’est pouvoir (хотеть — значить мочь. — Ред.). Этой поговорки нет на русском языке, но она глубоко залегла в русском характере.

Печатается по книге «Полвека для книги», изд. И. Д. Сытина, М., 1916, стр. 109–112.

Моя скромная литературная деятельность вращалась вокруг личности, жизни и имени моего великого друга Л. Н. Толстого. Вот в этой-то деятельности мне и пришлось столкнуться с крупной фигурой издателя и человека — с Иваном Дмитриевичем Сытиным.

В первой половине 80-х годов Лев Николаевич Толстой со своим другом Владимиром Григорьевичем Чертковым задумали издание хороших дешевых книг, которые могли бы доставить здоровую духовную пищу русскому народу взамен плохой, доставлявшейся ему так называемой лубочной литературой. В самом начале этого предприятия я был приглашен участвовать в нем. Конечно, центром этого дела и главной литературной силой был сам Л. Н. Толстой. Но одной из главных задач, одним из условий успеха этого дела был выбор исполнителя наших планов, как со стороны материально-технической, так и со стороны той духовной энергии, которая нужна была, чтобы предпринять борьбу за реформу народной литературы.