Жора Жирняго
Шрифт:
На четвертом:
«Мне кажется, в Петрославле что-то изменилось... Раньше такой грязи не было».
На пятом:
«Нехорошо!..»
На шестом:
«А ведь кое-что зависит и от вас!»
На седьмом:
«Грядет Первомай».
На восьмом:
«Если каждый вымоет свое окно, в городе станет чище, светлей».
На девятом:
«Поднимите руки, кто уже вымыл окна».
На десятом:
«А кто еще нет?»
На одиннадцатом:
«Воздержавшиеся есть?» (шутит).
— Откелева в наши страны? — внятно спросил Игорь Крафт и сделал эффектную паузу. — Которого ветру клясть?!
— С тобою в метро не встану… — широко открывая рот, подхватил Том.
— Тише вы, сволочи!! — бросились на амбразуру пенсионерки. — Понаехало тут всяких!..
— Твоя — прохиндейская масть! — вдохновенно завершил свою мысль Том.
— Барин! — страстно замычал Берг — Из Парижу! Упоительно.
— Сейчас тех, кто окон не вымыл, — на конюшне сечь будет... — вслух догадался Том.
— И воздержавшихся, — пессимистично откорректировал Берг.
— Заткнитесь, сволочье!! — взорвалось несколько неуступчивых глоток, превосходно луженных в батальных сценах на интимной и бытовой почве. — Товарищи, тут есть дружинники?!!
— А ты-то сам вымыл? — невозмутимо продолжил свой беспристрастный допрос Том.
— Я — да, — с гордостью заржал светописец. — А ты?
— И я — да, — сказал Том. — Всю дюжину венецианских витражей...
— Тише вы!.. — огрела его сзади палкой бородавчатая старушка. — Мешаете Писателя слушать!
— А ты, — перегнувшись через ноги Тома, обратился Крафт к хищно оцепеневшему над блокнотом Бергу, — ты-то, братец, свои окна вымыл?
— Иди ты, знаешь... — пробормотал Берг.
— Куда идти и с кем торжествовать? — громким басом поинтересовался фотограф.
— Выдь на Волгу, чей стон… — сказал Берг.
— У него комната без окна, — пояснил Том фотографу. — Маневренный фонд. Ты что, разве там не был?
— Да тише вы!!. — синхронно брызнули слюной две старушки. — Писатель же говорит!..
— Вот за это и выпьем, — мгновенно подобрел Крафт.
И было не ясно, за что именно он призывает выпить: получалось за то, что художник живет в комнате без окна.
— А уши ты своим детям перед праздниками вымыл? — строго взглянул на него Берг.
— От первого брака — да… — задумчиво вздохнул Крафт. — А от остальных, включая морганатические… увы. А ты?
... — Мой дедушка был граф, — между тем отчитывался пред народом Жора. — А далекий пращур получил дворянство за подлость. То есть я тоже граф.
— В смысле — тоже подлец? — риторически ввернул Том.
— Эх и ни хрена себе!.. — злорадно зашептал Крафт. — Это же как в анекдоте. Анекдот знаете?
— Отстань, — поморщился Берг.
— Ну? — сказал Том.
— Это про честного. Министр просит народ выбрать его депутатом. Народ говорит: а зачем тебе. А тот: как зачем — чтобы взятки брать. А народ: ты ж их и так гребешь — как министр. А министр: депутатом я буду еще дополнительно хапать — как депутат. Народ говорит: вааааау!! ёкарный бабай! вот такие честные, открытые, самокритичные депутаты нам как раз и нужны!.. И выбрал.
Берг заржал во все горло. Том ткнул его в бок, но было поздно.
— Товарищ администратор!!! Выведите этого с бородой! Да, вот этого, этого! Всю эту банду! Они Писателя слушать не дают!.. Это же Писатель тут говорит!..
Блаженная память... «Говорит Писатель!..» (Ну да: «Говорит Смоква! Работают все радиостанции...») Как может, казалось, невинная реплика эксгумировать эпизод такой далекой эпохи? Намертво сплющенной грузом позднейших и, кстати, не таких уж «культурных», пластов?
Глава 14. Светоносные, или Волшебная мельница
И вот они опять, знакомые места,
Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,
Текла среди пиров, бессмысленного чванства,
Разврата грязного и мелкого тиранства;
Где рой подавленных и трепетных рабов
Завидовал житью последних барских псов,
Где было суждено мне божий свет увидеть,
Где научился я терпеть и ненавидеть…
Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Лето на средней Волге.
Остров.
Ржавая баржа, переименованная в турбазу «Восток» («Восход», «Спутник», «Заря», «Искра», «Рассвет»). Цвет ржави сохранен в памяти как охряный (пьяный, пряный). И одновременно он сохранен как original color of excrements, т. е. вонючий. Смотря по настроению.
Громкоговорители.
Столовка. Неизменный мясопуст (пост). Хотя ложки и вилки — не исключено, что специально — хранят бессменный слой (собачьего?) жира. Возможно, для гуманного облегчения глотательного акта. Алюминиевые ручки закручены в штопор.
Прием пищи в две смены. Штамп, номер и мат на любом предмете инвентаря.
Хлорка.
Кал.
Моча.
Норма.
Гвоздь. Серое вафельное полотенце. Оттянув эту мокрую тряпку вниз, отдыхающие яростно дырявят ее вилками — очищают, стало быть, свои «столовые приборы» тем способом, каким были обучены в казармах-бараках.
Томасу восемнадцать лет.
…Какого черта память намертво впитала это зловоние? Почему именно это? И именно намертво? Вот, например, Бунин…
Нет, Бунин тоже честно содрогался на пороге своего помешательства и даже утверждал, что те, кто увидит однажды «смоквенское мракобесие», со всем вытекающим антуражем, те уже ни с англичанами, ни с французами, ни с тибетскими монахами, ни с ангелами небесными сосуществовать не смогут. Почему? Да потому что эта человечья мерзость, однажды распознанная, будет темнеть и смердеть сквозь любые благочинные, благоглупые, «политкорректные» оболочки.
Тем не менее… Бунин в своих дневниках ежедневно указывает направление ветра. Во время беснования плебса (меж двумя «революциями») он, Бунин, описывает форму, цвет, вид, характер движения облаков… Каждый день! Такое меня в начальной школе заставляли делать, а я, дурак, списывал у девчонок.
Бунин обходит свою деревню, затем пишет: пятна света спокойно (или не спокойно) лежат на земле... цвет воздуха утром — таков, цвет воздуха вечером — таков, даже состояния горизонтов описывает, будто они, горизонты то есть, входят в его личное хозяйство... утварью личной являются... Нет, не могу удержаться: