Чтение онлайн

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Жора, я заждалась тебя. Что такое? — спросила Оксана.

— Пошел к тебе и подвернул ногу. Еле доковылял назад. Перетянул и теперь кукую, — ответил я.

Оксана вздохнула.

— Завтра сможешь прийти?

— Вряд ли. Теперь буду сидеть, пока не заживет.

— Ладно. Завтра вечером приду.

Опять погрузился в чтение. К середине ночи одолел роман в письмах и принялся за стихи. Особенно понравилось это стихотворение:

Вот уже и мне не нужно вёсен. У истоков северных широт Я влюбился в золотую осень И в таежный оторви-народ. Я влюбился! Ну и что ж за диво? Если так она уж хороша… Впрочем, не лицом. Но как красива Северная русская душа! К нам пришла, пронизанная светом, Будто доктор к тяжелобольным. И пахнула в душу бабьим летом, Запоздалым, но еще хмельным. Пробудила песней журавлиной Память о далекой стороне, Где я бредил девушкой невинной, Что давно забыла обо мне; Где я жил, творил, мечтал, влюблялся, Как дитя, купаясь в синеве, Где любовь ушла, а я остался Чужестранцем на родной земле; Где луна и та иначе светит, Обливаясь сонным серебром, Где меня уже никто не встретит На дороге, что вела в мой дом. Да и тот ли он еще остался, Притулившись к стайке тополей? Может, он мне просто показался В отдаленном крике журавлей? Может, я напрасно ждал от вёсен Щедрой, нерастраченной любви? Чтоб уж навсегда влюбиться в осень, В царство увядающей листвы. Да, они кричат… Кричат об этом… Будто стонут над судьбой моей. Тихо веют в душу бабьим летом В запоздалом крике журавлей. Вот уже и мне не нужно вёсен… У истоков северных широт Облака на юг уносят осень, Превращая душу в мутный лед.

Я забрался с головой под одеяло и долго не мог заснуть. Передо мной стоял образ автора, двадцать лет отбарабанившего в тюрьмах и лагерях и сохранившего поэтическую душу. Господи, один уголовник бьет ножом, другой дарит нежную поэзию. И как у меня с автором много схожего! Его не понимали в зонах, меня — на свободе, он для всех только преступник, я — дурак, в жизни он ничего не умеет — только писать стихи, я — собирать бутылки. И женщину мы познали слишком поздно.

Рукопись отнес в журнал «Юность».

Теперь встречаюсь только с Оксаной.

По вечерам из дома не выхожу.

Вике объяснил, что после попытки уголовника меня убить на пушечный выстрел не подойду к дому Татьяны.

Наконец позвонил брат и успокоил: квартиру для обмена нашел, но надо с полгода или более подождать, есть кой-какие неувязки.

Прошло несколько месяцев, как вернулся из Васильевки, и все это время в своем уме. Кажется, излечился. Спасибо Тебе, Господи!

Надо бы радоваться, что здоров, но нет мне веселья в этой жизни. На меня смотрят все также и за глаза называют Жорка-дурак. Лишь одна соседка Нина, моя любовь Ниночка, сталкиваясь со мной в подъезде или на улице, смотрит по-другому. С восторгом! И таинственно улыбается.

Как-то вечером в дверях раздался звонок. Посмотрел в глазок — никого. Пацаны, наверное, балуются, подумал и вышел на площадку. Шагов на лестнице не слышно, но дверь в квартиру Нины приотворена. Что бы это значило, подумал и вернулся к себе.

Дня через два вновь раздался звонок, и все повторилось. Только дверь Нины приотворена чуть шире. В задумчивости постоял перед дверью.

Через неделю опять звонок. На этот раз дверь Нины распахнута во всю ширь. Подумав, переступил порог. В коридоре, на кухне ее нет, и я вошел в зал. В кресле, лицом ко мне, сидела, склонившись над журналом, в темном, с вырезом на груди платье моя любимая Ниночка.

— Добрый вечер, — поприветствовал я.

Нина, подняв голову и внимательно на меня посмотрев, сказала: «Добрый». Помолчав, спросила:

— Как поживаете, Георгий?

— Живу с мечтой о вас! — чем было полно сердце, то и выпалил я.

Она улыбнулась.

— Ты не закрыл, кажется, дверь. Закрой, и свою не забудь.

Быстро вернулся и предстал перед ней.

— Идем на кухню, я тебя кофе угощу.

Она царственно встала, и я пошел следом, любуясь ее походкой.

Нина сварила кофе и поставила вазу с печеньем.

Пили молча. Я глядел на нее и не верил себе. Неужели сижу в квартире женщины, о которой столько мечтал?

Допив кофе, поблагодарил. Чуть помолчав, стал медленно, волнуясь, говорить:

— Прошло много лет, как я написал вам любовное письмо. Но я вас все так же люблю. Вы — единственная женщина, на которую смотрю, как на божество…

Нина слушала, иногда погладывая на меня, а когда замолчал, спросила:

— А как ты заболел?

Подробно объяснил историю болезни и чудодейственное выздоровление после поездки в Васильевку.

Она вздохнула, а я взял ее руку и нежно погладил.

— Нина, я люблю вас!

Она закрыла глаза, я встал и поцеловал ее.

— Ниночка…

— Георгий, не надо… Потом… Потом… Приходи завтра в это же время…

Вернулся к себе, закурил и стал быстро ходить по комнате, не чувствуя тела. Сегодня я — самый счастливый человек! Но почему Нина настойчиво — три раза — звонила мне, приглашая к себе отворенной дверью? Хотя стоп. Ее спальня через стену с моей комнатой, и она слышит, как голосят у меня женщины. Ведь мне же слышно, как она кашляет, когда простывает…

Хорошо, Ниночка, хорошо, я весь ваш и принадлежу только вам!

Взяв фотографию Нины, вставленную в рамку, залюбовался… Как она прекрасна! Хочу любить одну Ниночку, и никто, кроме нее, мне не нужен! Я ненавижу разврат! Скорей бы завтра!

Вечером позвонил Нине, держа большой букет из красных гвоздик. Она, отворив дверь, заулыбалась.

— Здравствуйте, Ниночка!

— Добрый вечер, Георгий.

Поцеловав в щеку, вручил цветы.

Снова кофе, нежные слова и поцелуи…

— Идем, — прошептала она.

Ее кровать — рядом со стеной, за которой — моя тахта! Господи, полжизни спали рядом, в полметра друг от друга!

Нина включила ночник…

Долго объяснялся в любви… Казалось: сейчас свершится чудо, ведь сбывалась мечта моей жизни… И вот я на ней. Застонав, тихо сказала:

— Помедленней, Георгий, помедленней… Вот так, — и принялась меня целовать…

Любовь закончилась так быстро, и я удивился: чудо не свершилось.

Она шептала:

— Ты не осуждай меня, что так получилось. Сын в армии, я одинока… А за стеной возбуждающие голоса женщин…

Я ласкал, целовал Ниночку и долго не мог почувствовать себя мужчиной… Наконец был готов к бою, но наслаждения опять не получил и грустный поплелся в свое логово.

У дверей, положив мне руки на плечи, Нина говорила:

— Мы будем встречаться… Приходи завтра…

Грустный, забрался под одеяло. Любимая Ниночка — первая женщина, с которой мне было плохо.

Заснул со слезами на глазах.

На следующий день Нина угостила меня мясным пирогом, потом снова пили кофе. Вспомнил ее родителей.

— Георгий, понимаешь, они не были моими родителями, хотя звала «папа» и «мама». Моя мать была… — она помолчала, — ненормальная. В детстве с ней что-то случилось, ну как с тобой, только не прозревала. Едва исполнилось семнадцать, ее изнасиловал сосед, и родители, мои бабушка и дедушка, заявили в милицию. Парня посадили, дали семь лет, а потом родилась я. Сестра моей матери с мужем удочерили меня, у них не было детей. Когда выросла, мне рассказали об этом, но мать так и не видела. Она умерла. Отца тоже не видела. Вроде бы он насильник, а для меня — отец. Не изнасилуй он мать — и не было б меня. Единственная память об отце — его отчество. Я — Дормидонтовна.