Чтение онлайн

Карета мерно покачивается. О, как благоухают ее темные кудри! Как вздрагивают они в такт движению… И как вздрагивает в объятиях генерала всё это тело, покорное, отдающееся, гибкое… (И равнодушное!) Она, Жозефина, «mio dolce amor», теперь жена, жена!

У подъезда карета останавливается. Бонапарт несет свою прирученную добычу в зеркальную комнату. Волшебное раздевание…

Не это ли воспоминание посетит генерала несколько месяцев спустя под Вероной, накануне битвы, когда он, такой же усталый, как и солдаты, растянувшиеся на мерзлой земле, будет писать:

«Боже мой! Как был бы я счастлив, если бы мог присутствовать при твоем милом туалете, увидеть плечико, белую, маленькую, но такую упругую грудь. А над ними – повязанную креольским платочком прелестную головку!» [9]

Но его «поцелуи в уста, глаза, плечо, грудь, всюду, всюду» будут оставлять Жозефину холодной, как мрамор. Так напишет ей сам Бонапарт.

Но тот вечер – чем был он для него, если не счастьем?

Впрочем, он наслаждался счастьем не безраздельно. Моська Жозефины, Фортюне, не пожелала уйти с постели и уступить хозяйку новому повелителю. Сопротивление тявкающей бестии раздражало Бонапарта, однако он уступил. Для этого оказалось достаточно всего лишь гримаски Жозефины.

Как не без остроумия замечает некий автор: «Бонапарт старался нравиться даже комнатной собачонке». И Фортюне осталась на своем привычном месте.

«Видите эту шавку, – сказал однажды генерал поэту Арно, – это мой соперник. Ему принадлежала кровать госпожи, когда я на ней женился. Я хотел заставить его уйти. Бесполезная попытка. Мне объявили, что я должен либо лечь в другом месте, либо согласиться на совместное владение. Меня это очень взбесило. Но вопрос заключался в том – взять или отдать. Я покорился. Фаворит был не столь снисходителен. Доказательство – у меня на ноге».

А через пять месяцев после свадьбы любовное письмо Жозефине Бонапарт завершает так: «Тысяча поцелуев, и даже для Фортюне, хоть он и злой» [10] .

Судьба шавки, о которой герцогиня д’Абрантес (мадам Жюно) говорила, что она «никогда не видывала более ужасного животного», закончилась трагически в 1797 году, когда Бонапарт укрылся в Монбелло. Огромная дворняга тамошнего повара не слишком вежливо обошлась с малюткой Фортюне. Бедняжка умерла, отброшенная к стене мощной лапой недоброжелателя. «Представьте себе печаль хозяйки!» – замечает Арно. Еще бы!

Второго марта Бонапарт был назначен главнокомандующим Итальянской армией. 9-го он женился. А 11-го генерал был уже в дороге и нагонял свой отряд.

Новобрачный оставил Жозефину одну. Он любил ее и доверял ей.

В конце марта Бонапарт в Ницце принял на себя командование ордой грабителей и якобинцев. Он сделает их солдатами Великой армии, поведет их к триумфам.

Лавры победы, вырванные у судьбы, Бонапарт посвятит имени жены. Кто достоин их более чем она? Кто более нее заслужил почести этой новой, ни с чем не сравнимой славы? Только Жозефина! Он, влюбленный, верит в это.

Его неистовые, буйные депеши, покрытые пылью дорог, с сообщениями о победах вперемешку с признаниями в любви, ежедневно летят на улицу Шантерен. В тот дом, где накануне брачной ночи он нашел – что бы вы думали? – золотого орла, забытого Тальма, одним из интимных приятелей креолки.

Бонапарт женился на Жозефине. Значит, он ее любил. А за что?

За то, как уверяет Баррас, что считал ее имеющей влияние. За то, что с ее помощью надеялся получить доступ в общество Сен-Жерменского предместья.

Но в Сен-Жерменском предместье Жозефина знает только изгоев дворянского общества и авантюристок, хозяек салонов, похожих на притоны.

Да и само Сен-Жерменское предместье, остававшееся по сути роялистским, искало ли знакомства с вдовой гильотинированного, пусть и генерала, но все же генерал а-якобинца? С ней будут искать знакомств позже, когда она поднимется на недосягаемую, даже по меркам Сен-Жерменского предместья, высоту. А до тех пор Жозефину просто используют, потому что знают способности креолки в искусстве выпрашивания помилований, щедрот и всякой мелкой монеты великой фортуны, всего, над чем ее вознесет чудеснейший из случаев, удивительнейшая из судеб.

Но в 1796 году кто может предвидеть торжество вдовы Богарне?

Так, значит, Бонапарт ценил ее за ум? Но ум Жозефины – это миф. Примеров тьма.

Тогда за что же?

Значит, за красоту?

Не нужно судить об этом по картинам, на которых она изображена то в образе томной креолки на фоне изумрудных пейзажей, то в образе салонной дамы, сладострастно раскинувшейся на шелковых подушках.

Жозефина вовсе не такая. Но она умеет казаться такой. Конечно, не всем. Но Бонапарт, по крайней мере в то время, попал под ее искушенные чары.

Жозефина хорошо понимает, что значит жаргонное словцо «старушка». Так фамильярно будут называть ее солдаты Наполеона. Но что взять с солдат! Конечно, конечно… Однако Дезире Клер Бернадотт – дама. И это нисколько не помешает ей назвать Жозефину, тогда уже императрицу, «старушкой».

В год свадьбы талия Жозефины – это еще «талия нимфы». Последние следы прелести, которая скоро поблекнет! А шея и бедра Жозефины уже и теперь не слишком изящны. Но всё искупает мягкость движений, их ласкающая шаловливость.

Говорили, что в юности Жозефина была толстухой. И только когда она сделалась женщиной, формы ее стали гармоничными. Даже широкое лицо и вздернутый простонародный нос не портили впечатления.

Хотя до совершенства Жозефине было далеко, положение спасал внутренний огонь, волнующее, восхитительное очарование живости и знойной томности уроженки Мартиники. Она как бы заряжала этим окружающих, создавая поистине экзотическую атмосферу.

Но зубы… Они были ужасны. Впрочем, будучи изощренной кокеткой, креолка отлично умела их прятать. Жозефина ухитрялась прятать зубы даже в улыбке. А улыбка делала ее моложе. Говорили, что улыбающаяся Жозефина «на расстоянии нескольких шагов производила впечатление молоденькой и хорошенькой женщины».

Евгений унаследовал от матери дурные зубы. «Зубы были настолько испорчены, что уродовали его», – говорила о Евгении некая женщина.

В то время это вообще была большая проблема, даже и в очень богатой среде. Так что Жозефина не составляла исключения.

Как и все уроженки островов, Жозефина, этот слишком рано распустившийся цветок, скоро увяла. Тридцати двух лет, в год своего замужества, она уже зрелая женщина. Баррас упоминает о ее «скороспелой дряхлости», а застенчивый де Сент-Аман намекает, что «ее красота несколько миновала».