Чтение онлайн

В той же Кунейтре пред тем, как возвратиться в Дамаск, я спросил Муина Бсису:

— Какая у тебя сокровенная мечта в жизни?

Он ответил не задумываясь:

— Чтобы меня похоронили в родной земле, в независимой и свободной Палестине!

Но не дожил Муин до создания независимой Палестны. И до своей мечты — быть похороненным в родной земле. Он умер в изгнании, в одной из лондонских гостиниц, где жил под чужим именем с тунисским паспортом. И лишь одна из английских газет в хронике событий кратко сообщила о том, что в таком-то отеле в 207-м номере было найдено тело какого-то “тунийца”. На стене его комнаты был приколот кнопками портрет Че Гевары.

А у меня после моих скитаний по Ближнему Востоку постепенно сложился цикл стихотворений, в котором я попытался понять, почему восточноевропейские жертвы Холокоста, поселившись в Палестине, переродились в беспощадных колонизаторов и строителей “нового мирового порядка”. И конечно же, все мои чувства, которые в Польше были обращены к ним, в Ханаане я отдал соплеменникам Муина Бсису.

Некоторые из этих стихотворений я включал в свои книги 70—80-х годов. Но, собранные вместе с неопубликованными в один цикл, они обретают иную жизнь, особенно в наше время.

1

Под небом пустынного края,

известном из Книг Бытия,

я слушал, как, в море впадая,

шумит Иордана струя.

Здесь каменной соли навалом,

здесь почва, как соль, солона,

здесь стала от слез минералом

несчастного Лота жена…

Тяжелое Мертвое море

насыщено солью насквозь —

в него палестинское горе

соляным раствором влилось.

Вода Иордана струится,

уходит под взорванный мост —

сомкнулись река и граница,

железный шлагбаум и пост.

Здесь наземь слетела косынка,

когда, у себя за спиной

оставив свой дом, палестинка

застыла, как столп соляной.

Здесь выжжены мирные нивы

на том и другом берегу,

и только плакучие ивы

цветут, как на русском лугу.

Родная земля

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно — своею.

Анна Ахматова

Когда-то племя бросило отчизну,

Ее пустыни, реки и холмы,

Чтобы о ней веками править тризну,

О ней глядеть несбыточные сны.

Но что же делать, если не хватило

У предков силы Родину спасти

Иль мужества со славой лечь в могилы,

Иную жизнь в легендах обрести?

Кто виноват, что не ушли в подполье

В печальном приснопамятном году,

Что, зубы стиснув, не перемололи,

Как наша Русь, железную орду?

Кто виноват, что в грустных униженьях

Как тяжкий сон тянулись времена,

Что на изобретеньях и прозреньях

Тень первородной слабости видна?

И нас без вас и вас без нас убудет,

Но, отвергая всех сомнений рать,

Я так скажу: что быть должно

да будет!

Вам есть, где жить, а нам

где умирать…

3

Белозубый араб восемнадцати лет,

смуглый отпрыск великих племен,

партизан и бродяга, изгой и поэт,

стал глашатаем новых времен.

Но политика — древнее дело мужчин,

а не юношей, вот почему

в силу этой и нескольких прочих причин

пулю в спину всадили ему.

Он работал связным и по древней тропе

мимо Мертвого моря спешил,

где когда-то Христос в Галилейской стране

легендарное чудо свершил.

Там, где огненной лавою в души лилась

речь о непротивлении злу,

вновь на камне горячая кровь запеклась,

и огонь превратился в золу.

Над кустом тамариска колышется зной,

но, убийца, умерь торжество:

если юноша принят родимой землей —

то изгнания нет для него!

4

Когда о мировом господстве

взревнует молодой народ,

за темный бред о превосходстве

ему расплата настает.

Чем платит? — юностью и кровью

за угождение страстям,

за то, что силе и здоровью

дан ход по варварским путям.

Но если дряхлое колено

закусит те же удила —

тень вырождения и тлена

ложится на его дела.

Так в судорожном раже старость,