Чтение онлайн

Мисс Коулман немного поразмышляла.

— Вот когда вы сказали, поняла, что да… совсем бы запамятовала, ежели б вы не спросили… а все оттого, что вы мне, как я хочу, рассказать не даете. Через двадцать минут, после того как девица внутрь вернулась, кто-то сорванную этим вашим приятелем штору в передней комнате обратно на место повесил, только я не видала, кто это сделал — между нами же штора была, а минут через десять из дома тот оборванный юноша вышел.

— Что было потом?

— Ну, еще через десять минут сам араб в дверях появился.

— Араб?

— Да, араб! У меня от одного его вида челюсть отвисла. Сама 6 шиллинг из собственного кармана выложила, лишь бы узнать, где он был и куда девался, пока та троица его жилье обшаривала, однако ж вот он, собственной персоной, да еще тюк тащит.

— Тюк?

— Тюк, на голове, совсем как пирожники поднос носят. Большущий, и не подумаешь, что поднять такой можно. Хотя видно было, что он его едва держит: пополам согнулся и ползет как улитка, долго-долго до конца улицы добирался.

Мистер Лессинхэм с криком вскочил с места:

— В том тюке была Марджори!

— Сомневаюсь, — сказал я.

Заламывая руки, он принялся рассеянно ходить по комнате.

— Она!.. она наверняка была там! Храни нас Господь!

— Повторяю, что сомневаюсь в этом. Прислушайтесь к моему совету, подождите немного и только потом делайте такие выводы.

Неожиданно раздался стук по стеклу. Снаружи стоял Атертон и смотрел на нас.

Потом закричал через закрытое окно:

— Эй, окаменелости, выходите!.. Я к вам с новостями!

Мисс Коулман, всполошившись, поспешила к двери.

— Не нужен мне в доме этот юноша. Не потерплю его! Пусть и носа не смеет здесь показывать.

Я попытался смягчить ее возмущение:

— Обещаю, мисс Коулман, он сюда не войдет. Мы с моим другом сами выйдем к нему и поговорим.

Она приоткрыла входную дверь как раз настолько, чтобы мы с Лессинхэмом смогли протиснуться наружу, а затем с грохотом захлопнула ее. В том, что она действительно не желала пускать Сиднея на порог, сомневаться не приходилось.

Стоя прямо за калиткой, Атертон приветствовал нас со свойственной ему живостью, едва ли порадовавшей нашу недавнюю хозяйку. За его спиной мы увидели констебля.

— Надеюсь, вас там эта старая кошка всласть замяукала. Пока вы у нее дурака валяли, я времени не терял: послушайте-ка, что вам поведает сей страж порядка.

На лице констебля, засунувшего большие пальцы за ремень, блуждала снисходительная улыбка. Кажется, Сидней его забавлял. Полицейский заговорил глубоким басом, будто исходившим из самых ботинок:

— Я не знал, что должен что-то рассказывать.

Было очевидно, что Сидней так не думает:

— Офицер, подождите, пока я не введу эту парочку сплетников в курс дела, а потом будет ваш выход. — Он обратился к нам:

— Итак, я засунул свой нос в каждую чертову щель этого адского логовища, и наградой за труды мне стала одна лишь занывшая спина, после чего я вышел остудиться на крыльцо, при этом размышляя, а не скоротать ли мне время, затеяв потасовку с извозчиком или раздразнив его так, чтоб он сам полез драться: малый утверждает, что боксировать умеет, да и вид у него соответствующий; вдруг вижу, по улице дефилирует не кто иной, как сей блестящий представитель столичной полиции. — Он махнул рукой в сторону констебля, отчего тот осклабился еще шире. — Я смотрю на него, он смотрит на меня; когда мы вдосталь налюбовались утонченной красой и дюжей статью друг друга, он мне говорит: «Он уехал?» «Кто уехал? — отвечаю. — Роберт Сесил?.. [13] или Оскар Уайльд?» А он мне: «Да тот араб». А я: «Вам что-то известно об арабах?» А он: «Ну, видал я его три четверти часа назад на а когда заметил, что вы рядом с отпертым домом стоите, подумал, уж не съехал ли он наконец». Я чуть из штанов не выпрыгнул, как это услышал, но, клянусь жизнью, и вида не показал. Спрашиваю: «Откуда вам известно, что то был он?» Он мне отвечает: «Конечно, он, кто же еще? Такого однажды встретишь, больше не забудешь». «Куда он направлялся?» «Торговался о кэбе — на четырех колесах. На голове у него здоровенный тюк был… он его хотел внутри провезти. Но извозчик ни в какую». Этого мне было достаточно; я тут же сего достойнейшего офицера взял в охапку и потащил через дорогу, к вам двоим, с быстротой молнии.

Полицейский был мужчина немаленький, с широченными плечами, и его вряд ли удалось бы схватить в охапку и молниеносно куда-то унести; судя по все шире расплывающейся по его лицу улыбке, он и сам так считал.

Тем не менее, даже оставляя в стороне склонность Атертона вечно все преувеличивать, принесенные им новости оказались довольно важными. Я сам принялся спрашивать констебля о случившемся:

— Офицер, вот моя визитка; не исключено, что еще до заката человеку, проживающему в доме на той стороне улицы, будет предъявлено весьма серьезное обвинение. В данный момент необходимо держать его под наблюдением. Полагаю, вы совершенно уверены, что араб, замеченный вами на улице, и есть разыскиваемая нами личность?

— Без сомнения. Я его, как своего родного брата, мгновенно узнаю — да каждый констебль на этом участке узнает. Мы его так и зовем промеж собой — Араб. Как только он въехал, я его на карандаш взял. Уж очень он чудной. Я всегда говорил, что-то он затевает. Ни разу не видал, чтобы человек днем ли, ночью, в любую погоду так сломя голову носился, будто за ним черти гонятся. Как я успел рассказать этому джентльмену, приметил я его на улице… уже, наверно, с час назад, а то и поболе. Я заступал на пост и вдруг взгляд мой упал на толпу у местной железнодорожной станции: народ глазел, как Араб с извозчиком пререкается. На голове у Араба здоровенный тюк, метра полтора в длину, не меньше. И хочет он этот тюк с собой в экипаж взять, а кэбмен не дает.

— И вы не стали ждать, договорятся ли они?

— Нет, время поджимало. Мне надо было на станцию попасть — я едва успевал.

— Вы не заговорили ни с ним… ни с извозчиком?

— Нет, вроде бы тогда причин не было. Все случилось, когда я просто мимо проходил.

— Вы не записали номер кэба?

— Нет, необходимости не увидел. Но я этого кэбмена знаю, имя и прочее, конюшня у него в Брэдморе.

Я достал блокнот.

— Диктуйте адрес.

— Не знаю, под каким именем его крестили, кажется, он Том, но не уверен. В любом случае, по фамилии он Эллис, живет в Черч-мьюз на Сент-Джонз-роуд в Брэдморе… дома не знаю, но там вам любой на него укажет, если спросите Четырехколесного Эллиса — так его все приятели зовут, кэб-то у него на четырех колесах.

— Спасибо, офицер. Премного вам обязан. — Две полу-кроны поменяли хозяина. — Вы окажете мне неоценимую услугу, если присмотрите за этим домом и сообщите по адресу, указанному в моей визитной карточке, обо всем, что произойдет здесь в ближайшие несколько дней.

Мы опять забрались в наш экипаж, кэб уже двинулся, но тут констеблю пришла в голову неожиданная мысль:

— Секунду, сэр; господи, я чуть самое важное не забыл. Я же слышал, как Араб говорил Эллису, куда нужно ехать — заладил на своем ломаном английском: вокзал Ватерлоо да вокзал Ватерлоо. «Ладно, — отвечает ему Эллис, — отвезу вас на вокзал Ватерлоо, только вот этот ваш тюк внутри моего экипажа не поедет. Места не хватит, поэтому грузите его на крышу». «На вокзал Ватерлоо, — настаивает Араб, — и тюк со мной на вокзал Ватерлоо поедет тоже — беру его с собой». «Кто ж говорит, что не берете? — гнет свое Эллис. — Берите ваш тюк, да хоть двадцать таких же, единственное, о чем я беспокоюсь, как бы вы его внутрь кэба не затащили. Кладите его на крышу». «Я везу его с собой на вокзал Ватерлоо», — продолжает Араб. Вот так они пререкались да переругивались, ни один другого слушать не хотел, а люди вокруг смеялись.

— Вокзал Ватерлоо… вы уверены, что он сказал именно это?

— Готов чем угодно поклясться. Я еще, услыхав это, подумал: «Интересно, сколько денежек ты за поезд очку выложишь, ведь до вокзала-то побольше четырех миль» [14] .

Когда мы отъехали, я никак не мог успокоиться, все время задаваясь вопросом, возможно, несправедливо обидным: не вошло ли в обыкновение у большинства лондонских полицейских забывать самые важные сведения — точнее, всегда оставлять их напоследок и вспоминать лишь в том случае, когда ладонь почувствует тяжесть серебряной монеты.