Чтение онлайн

– Ничего подобного...
– сурово оттолкнул я эти нарождающиеся симпатии, - и этот человек мерзавец.

– Я сразу заметил, что это отрицательный тип. И вы очень хорошо придумали - сделать героя именно таким...

Потом подошел другой. Ему очень понравилось, что в романе иностранец, мало женщин и нет описания природы. Третьему понравилось, что мой Арчибальд, которому я вообще постарался с первого же момента придать все ненавистное мне, чавкает во время еды, читает чужие письма и подслушивает разговоры.

– В этом есть что-то жизненное. Ваш герой близок к быту. Мне очень понравилось. Я даже подписался сегодня на три месяца.

В этот день с дрожащей от негодования душой я снова сел за роман, напрягая все усилия, чтобы положить предел всякого к нему читательского внимания. Я сразу же выкинул героя, отправив его по какому-то воровскому делу в Харьков. Его место в конторе нотариуса занял приказчик, выгнанный за пьянство из москательной лавочки. С редким упорством на протяжении четырехсот строк я описывал внешний вид дома, где помещалась контора; остановился на подробном описании пишущей машинки; сосчитал, сколько листов чистой бумаги лежало на каждом столике. Все это было так скучно и длинно, что я считал себя уже обеспеченным от продолжения романа.

Тогда несчастье надвинулось в окончательной форме.

– Вы знаете, что сейчас делается с газетой?
– искоса поглядывая на меня, спросил издатель.

– Неужели тираж падает?
– с тайной надеждой осведомился я.

– Падает...
– самодовольно усмехнулось это животное.
– Растет как никогда. Интерес к роману изумительный. Пишите, пишите, голубчик!.. Что ни глава, то неожиданность.

Я понял, что работа, взваленная мне на плечи, начинает пригибать меня к земле,

V

И вот потекли дни длительных, едких мучений. Просыпаясь по утрам, я должен был выискивать новые приключения для моего малайца, тыкать этого человека в самые невероятные условия, следить за его друзьями и выискивать ему новые встречи и знакомства.

На четвертую неделю я ненавидел его до глубины души острой, жгучей ненавистью. Создавалось положение, что меня назначили опекуном какого-то шумного, крикливого идиота, которым я должен был руководить в течение четырех месяцев; этот негодяй навел ко мне других людей, завел себе женщин, дождался преследования полиции, стал скрываться по каким-то притонам, и все это я должен был помнить до мельчайшей детали.

Жизнь потеряла для меня интерес. Я уже не мог спокойно посидеть с добрым знакомым за бутылкой вина, если во вчерашнем номере газеты мой малаец оказался висящим между двумя крышами, причем сверху стояла полиция, а внизу дожидалась, когда он неблагополучно упадет вниз, обманутая женщина с большим пистолетом в руках...

И если я шел в театр, то только для того, чтобы закрыть во время какого-нибудь действия глаза и тягостно придумывать, из какого окна должен выставиться матрац для чудесного спасения моего жулика, повисшего в воздухе.

Маленькие женщины в гимназических платьях, кроткие и наивные, с которыми было так приятно проводить вечера в клубном саду, единственном месте с электрическим освещением в этом городе, испуганной волной отхлынули от меня.

Одна из них открыто формулировала это событие.

– Вы, романисты, так знаете женщин, так знаете... С вами как-то даже жутко разговаривать...

– Я же не романист, Наденька, - уныло оправдывался я.

– Ну да, не романист... Папа вчера говорил, что ваш роман может играть даже роль в истории русской литературы...

– Какую роль, Наденька?
– еще унылее откликнулся я.

– Как отражение века...

В этом городе было двадцать семь тысяч жителей, два кинематографа, приезжая труппа и одиннадцать извозчиков. Она была ни в чем не виновата.

А в одну из суббот пришла даже какая-то делегация из четырех человек от местного благотворительного общества.

– Мы к вам, как к автору романа "Разбойник Арчибальд, или Губитель силы"... Не можете ли...

Я выгнал делегацию. Достал вина и целый вечер плакал пьяными слезами о моих гибнущих литературных способностях...

VI

Наконец я решился вырваться из-под власти этого бездушного человека, навязавшего мне сенсационный роман.

– Послушайте, вы, - сказал я ему первого числа, - я хочу это прекратить.

Понимая, о чем идет речь, он спрятал деньги, которые только что собирался мне дать, и злобно посмотрел на меня.

– Попробуйте...

– И попробую. Сегодня же ночью я зарежу своего малайца.

– Я выкину вас из газеты. Можете поступать кондуктором.

– Это лучше. Дайте мне мои деньги.

– Зайдите завтра.

В этот вечер у меня не было папирос и ужина, но была молодая энергия и дикая воля к свободе. Я собрал все это воедино и начал безумствовать. На протяжении одной главы я успел кинуть на рельсы под курьерский поезд мою героиню, утопил во время увеселительной прогулки ее родных, радостно отдал всю тайну моих фальшивомонетчиков в руки правосудия и закончил кратким извещением, что первые лучи весеннего солнышка пробежали по трупу Арчибальда с перерезанным горлом. У меня было такое чувство, как будто я зарезал самого издателя.

Утром, когда номер вышел, издатель позвонил ко мне.

– Зарезали?

– Уже.

– Ну, что же, прощайте!

– До свидания!

– Я лично говорю: прощайте.

– Почему же прощайте... Я могу вам снова писать фельетоны, передовые статьи, стихи.

– А по экономическим вопросам тоже можете?

– Могу.

– И этого не надо. Можете убираться из моей газеты, куда вам...

Это было тоже неожиданно.

– Где же я буду жить...
– поделился я с ним невеселыми соображениями, - мне завтра платить за квартиру, у меня сегодня...

– Вот, вот, - злобно подхихикнул он, - десять людей перерезать - это ничего, а без квартирки прожить - это вы не умеете. Любите кататься, любите и...

– Что же теперь делать?
– мрачно спросил я.

– Верните к жизни вашего идиота!

– Я ему перерезал горло.

– Это не так страшно.

– Не знаю. Не испытывал.

– Дайте ему три дня отлежаться, а потом напишите, что здоровый организм этого человека перенес все...

– Я же вырезал, вытопил и выдавил всех...