Чтение онлайн

– Почему?

– Неудобно. Вдруг ему на собрание месткома надо идти, а она его за руку держит. Лирика лирикой, а срывать общественную работу на глазах массового читателя неудобно... Вот и второй пункт философски неясен: "Смотрение на луну"... С одной стороны, конечно, луна - общественное достояние, но почему именно на нее? Вечер советский работник должен проводить культурно. На луну он может днем посмотреть.

– Да ведь вечер же...

– Мало ли что вечер! В городе музей сельскохозяйственной культуры открыт, а они на луну пошли смотреть. Бестактно. Как-нибудь уж выкрутитесь: шли, мол, в музей, но пошел дождь, вот они и сели, между прочим, на скамейку...

– Хорошо.

– А то и совсем этот пунктик выкиньте. Пункт шестой - "Любовь как таковая" - тоже, пожалуй, не надо. Не стоит. Не ко времени как-то. Кампания по сбору утильсырья на носу, а вдруг мы в литстраничке о любви разведем волынку. Пройдет кампания - тогда другое дело. Вот этот пункт: "Говорение слов" - оставьте. И даже расширьте. Углубите его. Пусть он несколько слов о фотокружке на предприятии скажет, она, допустим, его проинформирует насчет, ну там, целевых сборов, что ли, или насчет кассы взаимопомощи... Любящие ведь люди, надо им поговорить о чем-нибудь личном, интимном. Лирика ведь... А вот конец у вас удачный: "И ты ушел, и я ушла". Только не забудьте указать конкретнее, куда именно ушли.

– А куда?
– хрипло спросил Вася.

– А это уж куда хотите. Вы поэт. Я не хочу стеснять свободу творчества. Я против всякого администрирования. Укажите, что он, мол, пошел сводить контрольные цифры, а она тоже куда-нибудь. Ну, скажем, "Малую советскую энциклопедию" дочитывать... Ясно? Берите ваш планчик. Только, пожалуйста, завтра к утру и не больше шестнадцати строк...

Всю ночь Вася Грибакин писал и плакал. Через четыре дня в литстраничке "Замойского катушечника" под общим заглавием "Дорогу лирике!" появилось стихотворение Васи Грибакина:

Вперед

Не было скамейки и луны,

Не было цветов и соловьиной трели,

Не были друг в друга влюблены

Счетовод Петров и дочь кассира - Нелли...

Он сказал: "Я кончил свой доклад",

А она ответила: "Прекрасно".

После этого пошли они назад,

Оттого, что стало все им ясно.

В центральных изданиях писали о том, что нужна лирика.

– И действительно, пора, - убежденно сказал редактор "Замойского катушечника".
– Лирика - это великое дело... Мы-то первые откликнулись...

1934

В ПОРЯДКЕ КАТАСТРОФЫ

Рядовой клубный концерт обычно организуется в порядке катастрофы. Накануне вечером о нем известно только одно: что он на сегодня отменяется. После этого утром взлохмаченный завклуб появляется в шумных и неаккуратных коридорах гомцеобразного учреждения с видом человека, за которым гонится взбешенный носорог.

Стол заказов разыскать не легко. Вчера он еще был в третьей комнате, между печкой и плевательницей около окна. И сидел за ним унылый мужчина с висячими усами и обидно большой бородавкой у носа. За ночь плевательницу унесли, окно заняла комиссия по проверке текстового оформления цирковых тюленьих номеров, стол заказов вынесен в коридор, и за ним уже сидит маленький человечек в белых туфлях и рыжей кавказской папахе.

Маленький человечек уже знает заранее, почему у зав-клуба мутный взгляд и что ему здесь надо.

– Вы хотите иметь один срочный концерт для клуба?
– успокаивающе спрашивает он.
– Вы будете иметь один срочный концерт для клуба.

– Да, но видите ли, наш клуб - это такой клуб, который...

– У всех такие клубы и у всех они которые, - равнодушно жует бутерброд человечек за столом.
– Вы будете от нас иметь одного баритона - один, одну - колоратуру - одна, двух сатириков - два, одну водевиль - одну... Итого, вместе с аккомпаниатором, не считая конферансье, плюс проезд шестьсот рублей...

– Шестьсот не могу, - вздыхает завклуб, - зарез.

– Так имейте в другом месте ансамбль без зареза. Что значит зарез? Я вам сказал шестьсот, и пусть это будет твердо. Пятьсот тридцать с конферансье. Саша, - обращается он к кому-то сзади себя, - кто у нас свободен из конферансье?

– Цапин занят, Драпин занят, - раздается из-за отдаленной стенки с плакатами монотонный Сашин голос.
– Хапин на шести концертах...

– Подумаешь, Карузо. Он же не танцует, а разговаривает. Поговорит и на седьмом. Имеете первоклассного конферансье, товарищ клуб.

Сговариваются на четырехстах сорока минус проезд.

Днем ансамбль лихорадочно подготавливается к концерту. У стола заказов начинается тяжелая, но бесполезная дискуссия.

– Нынче к транспортникам?
– осведомляется баритон.

– А если наоборот - к металлистам, так вы не Тореадора будете петь, а Кармен?
– сердито откликается человечек за столом.
– Что это за ария в посевную кампанию?

– Не я писал, - обижается баритон.
– Бизе писал...

– Бизе, Бизе... Когда сто рублей за выход получать, так каждый Евгений Онегин, а когда новую арию выучить, так все - Гугеноты...

Колоратурное сопрано страдает насморком, потеряла утром сумочку с рецептом крема, расстроена и знает только "Колокольчики" и "Светлячки".

– Далеко я не поеду, - предупреждает она, - я колоратура, а колоратуру за город не таскают.

– Ну, так сядьте вот тут, на этот стул, и гудите мне в уши ваши колокольчики и бубенчики, если вам далеко. Ей далеко! А мне близко - давать полную программу за четыреста сорок рублей? Не хотите, дам им баяниста. Пусть им играет на чем хочет...

Не беспокоятся только сатирики - Шпуль и Дорофеев. Р1деологическую часть своего номера они произносят на два голоса с таким запалом, что зрители в первых рядах пригибаются, как от ветра, а художественная часть заключается в музыкальной пиле и частушках с припевом: "Вот так финик, вот так финик, - это значит - апельсин". Шум, производимый ими на эстраде, настолько велик, что неуспех тонет в нем, как щенок в ванне.

Не беспокоится и скетчевая пара - Задрайская и бывший артист бывшей "Синей блузы" Грудинкин. Они уже четыре года играют один и тот же скетч "Гнет наоборот", и, если сбиваются в тексте, клубные зрители, знающие его наизусть, подают им из задних рядов наиболее важные реплики.

Конферансье Хапин бежит к эстрадному автору Гильдееву, который спит мрачным сном после трехсуточного покера, будит его и страстно шепчет в волосатое ухо:

– Родненький... Парочку смехов... Выступаю сегодня...

– Деньги под подушку, - хрипит Гильдеев, не раскрывая глаз.
– Толстяк в трамвае стал на ноги дамочке, а дамочка говорит... дайте папиросу...

– Это дамочка говорит?

– Нет, это я говорю. Дайте. А дамочка говорит: зачем вы мне стали на ноги?.. А толстяк говорит: не на голову же вам становиться! Дойдет?

– Дойдет, родненький. А совсем политическое нельзя?

– Можно, - засыпая, бубнит Гильдеев, - Тардье в парламенте наступил на ногу Гендерсону, а Гендерсон говорит: зачем ты мне наступил на ногу? А Тардье говорит: не на голову же мне тебе наступать...