Чтение онлайн

Синенький кивнул.

Цыпа поставила Доницетти.

Она научила Синенького пользоваться проигрывателем, и с той поры каждый день мальчик слушал Скарлатти и Мусоргского, Вагнера и Дебюсси. Цыпа еще никогда не встречала человека, который переживал бы музыку так, как Синенький. Он заламывал руки, закатывал глаза, плакал, улыбался, топал ногами, чесался или стоял с открытым ртом, беззвучно шевеля губами, а однажды он попросту обоссался.

У прабабушки Еннафы не было ни телевизора, ни радио, но среди соседей были не только старообрядцы, и в домах этих людей звучала музыка. Однако воспринимал ее Синенький, как поняла Цыпа, точно так же, как звук дождя или собачий лай. И только тут, в Чудове, из доисторического звукового хаоса благодаря Генделю и Доницетти, благодаря всем этим заезженным, привычным для нее школьным классикам родилась музыка – мир превыше всякого ума, и мальчик был поражен, и когда он плакал, слушая Скарлатти или Моцарта, он вовсе не кривлялся, не притворялся – он был потрясен всерьез, до дрожи, до переворота сердца, как говаривал в таких случаях дедушка Ценциппер. И благодаря Синенькому музыка для Цыпы вдруг зазвучала как в первый раз, и она вспомнила, как разревелась в детстве, впервые услышав первый концерт Чайковского.

Иногда в гостиную спускалась Варенька. Она садилась в уголке с насмешливой миной, но помалкивала и хмурилась, пока звучала музыка, поглядывая исподлобья то на мать, то на Синенького, а потом молча же уходила.

Наконец Синенький не выдержал и запел. Цыпа услышала, как он подпевает Робертино Лоретти, выводя «о соле мио», и замерла в дверном проеме. Прижимая руки к груди и приподнимаясь на цыпочки, Синенький упивался звуком, млел и грезил, и Цыпа вдруг поняла, что с его голосом, чистым и сильным, она наконец-то осуществит свою мечту и поставит на сцене «Попутную песню» Глинки.

Тем же вечером они стали репетировать. Варенька не выдержала и подсела к ним. У нее был очень хороший голос – Цыпа занималась с дочерью вокалом, а у Синенького голос был сильным и чистым, но лишенным оттенков. Однако в полночь, когда Цыпа сказала: «Ну все, последний раз - и спать», Варенька вдруг взяла за руку и, глядя в его свиные глазки, повела, и он вспыхнул и подхватил, не сводя с нее взгляда:

И Цыпа поняла, что у них все получится.

Они пели каждый вечер – и «Ах ты, степь широкая», и «Однозвучно звучит колокольчик», и «Не отвержи мене», и Синенький с таким отчаянием выводил своим сильным и чистым голосом «внегда оскудевати», что даже у Вареньки перехватывало дыхание, а потом они снова пели на три голоса «Попутную песню». Мерзкая и порочная Варенька держала за руку Синенького, глядя на него безумными голубыми глазищами, а он вытягивался в ниточку и не сводил с нее взгляда свиных глазок, и над ночным Чудовом разливалось и звенело:

А потом Варенька вставала и уходила к себе, а Синенький еще долго сидел на диване, сжимая и разжимая руку, подносил к ее к лицу, вдыхая Варенькин запах, и слышал голос любви, все еще доносившийся из смрадной адской бездны…

– Прошу тебя, - сказала однажды Цыпа дочери. – Ты же должна понимать разницу между «не надо» и «нельзя». Это как раз тот случай, когда – нельзя.

В ответ Варенька лишь с усмешкой пожала плечами.

Незадолго до Нового года хор Чудовской средней школы выступил на областном смотре-конкурсе и занял первое место. Варенька и Синенький пели, держась за руки и глядя друг другу в глаза, полные слез, и зал плакал, восторженно кричал и аплодировал стоя.

Домой вернулись поздно.

Цыпа так переволновалась и устала, что у нее не осталось сил, чтобы постирать блузку и юбку, - она рухнула в постель и тотчас уснула.

А Варенька, поднимаясь к себе, вдруг остановилась на лестнице и поманила Синенького пальчиком, и он охнул и побежал мышкой, а когда вошел в комнату и увидел Вареньку, раскинувшую на широкой постели свои храмы и пажити, упал на колени, подполз к кровати и робко коснулся синими губами Варенькиного роскошного бедра.

– Ладно, - сказала Варенька, разводя колени и облизываясь, - заслужил.

Утром Цыпа нашла Синенького на чердаке. Он свисал с потолочной балки и был еще неприятнее, чем при жизни, - в обгаженных штанах, какой-то искривившийся весь и с омерзительно лиловым лицом. Цыпа взяла его за руку и вся передернулась. Глубоко вздохнула и, преодолевая отвращение, прижалась к его ледяной ладони губами.

Цыпа спустилась в гостиную, взяла в руки пластинку – пластинка вдруг хрустнула и распалась на куски.

– Варвара!
– крикнула Цыпа.

Варенька чистила зубы в ванной, напевая без слов «Попутную песню».

– Что ты ему сказала? – спросила Цыпа.

Варенька выплюнула в раковину пасту и повернулась к матери.

– Что?

– Он умер.

– Кто?

– Синенький. Я же говорила тебе: нельзя.

– Вот черт, - сказала Варенька, поворачиваясь к зеркалу, – Ну, это он зря.

Цыпа схватила дочь за волосы, рванула и ударила. Варенька отлетела в угол, поскользнулась, вскрикнула и замерла. Она лежала на полу у унитаза и не подвала признаков жизни. Цыпа долго смотрела на длинные белые ноги дочери, бесстыдно лежавшие на полу, потом попыталась разжать ее челюсти, чтобы засунуть Варенькин язык в рот, но это у Цыпы не получилось, и тогда она вернулась в гостиную, села в кресло и окаменела.

Только через час ей пришло в голову позвонить в милицию.

На суде Цыпа вдруг, ни с того ни с сего стала рассказывать о Сергее Однобрюхове, который отнес ее в постель на руках, а потом погиб под Ведено, прижимая к окровавленным губам ее душистые розовые трусики, а еще о хоре всей Земли, которым она дирижировала во сне. В зале суда хохотали и плакали.

В колонии она организовала хор. Заключенные подтрунивали над толстушкой, но уважали: Цыпа знала сое дело.

Через пять лет она вернулась в Чудов. Учительницей в школу ее не взяли. Она устроилась на почту сортировщицей. Жила одиноко – ни друзей, ни знакомых. Каждое утро садилась на велосипед и отправлялась на службу, по вечерам слушала музыку, читала и лакомилась эклерами. Прежде чем лечь спать, стирала свои блузки и юбки. Люди вспоминали о несчастном Синеньком и порочной Вареньке, но уже мало кто осуждал Цыпу. Такой ее и запомнили: хор всей Земли, душистые трусики, толстуха, сластена, воплощение розовой чистоты и свежести, убийца, рыбка и богиня любви…

– Год, – сказал доктор Жерех. – От силы год.

– Год, – повторила Свинина Ивановна.

– От силы год, Света, – сказал Жерех. – Точнее никто не скажет.

Доктор полулежал в кресле, посасывая корягу, которую называл своей трубкой, и смотрел на женщину. Они знали друг друга с детства. Всю жизнь Свинина Ивановна работала санитаркой в больнице, в которой доктор Жерех почти всю жизнь был акушером-гинекологом и главным врачом. Он помнил ее сильной и шумной, а она его — худым и веселым. Он принимал у нее роды, а она — спустя много лет — утешала его жену, которая страдала от мужниных измен. Два года назад доктор Жерех похоронил жену, а через год, значит, похоронит и ее, Свинину.

– Несправедливо, – сказала она. – Я же моложе тебя.

– На месяц, – сказал он. – Сейчас тебе в самый раз Любинькой заняться.

– Год… – Свинина Ивановна покачала головой. – Значит, ключ и замок?

Этими словами завершались и скреплялись заговоры и присушки, как молитва – «аминем».

– Ключ и замок, – подтвердил Жерех. – Ты уж прости. Займись Любинькой.

– Легко сказать…

– А ты не ходи вокруг да около — времени у тебя на это не осталось. Ум виляет и прячется, а сердце идет напролом.