Такой традиционный жанр, как пейзаж, поднимается у Виктора Рогачёва, благодаря трепетности живописи, искренности и достоверности пережитого, до остро современного художественного афоризма («Дом на улице Горького», «Огороды», «Остановка» и др.). Взаимоотношения с природой отнюдь не исчерпываются гимнами восхищения, природа бесконечна и непостижима, человек вступает с ней в сложные диалоги. Эксперименты с фактурами и цветовыми ритмами дают удивительные результаты. Художник любит осень, что видно по его холстам «Закат», «Цвета осени», «Осень на Енисее». Но осень в восприятии Рогачёва — это отнюдь не пора умирания, наоборот, осенние краски становятся чудесным камертоном палитры, преображающим своим золотым свечением серые будни, наполняющим их светоносным сиянием.
Предметы, выбираемые для натюрмортов, у Виктора Рогачёва, как правило, вполне традиционны. Разноцветное стекло сложных по форме бутылей и тёплая фактура керамических сосудов, тонкие засохшие ветви и раскрывающиеся в полную силу соцветия, складки драпировок, всем привычные лимоны и яблоки. Но всё, что изображается и преображается на холстах, перестаёт быть просто предметом, обретает волею художника тонкие настроения, обрастает эмоциональными ассоциациями. Подобно Алисе в Зазеркалье, мы начинаем удивляться неоднозначности смыслов обыкновенных вещей, и их созерцание становится первым шагом к самосозерцанию.
Если работы девяностых годов уже ушедшего двадцатого столетия были наполнены у Виктора Рогачёва живой непосредственностью впечатлений, то в сегодняшней творческой лаборатории он шаг за шагом освобождается от чего бы то ни было случайного, преходящего. Обострённая выразительность живописно-пластической трансформации, эмоциональные цветовые ритмы, точно найденные пространственно-композиционные решения рождают выразительные образы-символы, где за очевидным приоткрывается непостижимое.
Усложняются содержательные смыслы, появляется всё большая смелость и зрелость. Закономерным видится возникновение философско-миросозерцательных работ, исследующих тайны бытия, выходящих за пределы видимого. Произведения «Гармония», «Начало», «Таинство» воспринимаются как обретение новых глубоких смыслов на жизненном пути художника и как убедительная цветопластическая визуализация такого уровня переживания и сознания, который уже не раскроешь словами.
ДиН антология
190 лет со дня рождения
Аполлон Майков
Дуновенье Духа Божья
Возвышенная мысль достойной хочет брони:Богиня строгая — ей нужен пьедестал,И храм, и жертвенник, и лира, и кимвал,И песни сладкие, и волны благовоний…Малейшую черту обдумай строго в ней,Чтоб выдержан был строй в наружном беспорядке,Чтобы божественность сквозила в каждой складкеИ образ весь сиял — огнём души твоей!..Исполнен радости, иль гнева, иль печали,Пусть вдруг он выступит из тьмы перед тобой —И ту рассеет тьму, прекрасный сам собойИ бесконечностью за ним лежащей дали…
* * *
О вечно ропщущий, угрюмый Океан!С богами вечными когда-то в гордом спореЦепями вечными окованный титанИ древнее своё один несущий горе!Ты успокоился… надолго ли?.. О, мигИ, грозный, вдруг опять подымется старик,И, злобствуя на всё: на солнце золотое,На песни нереид, на звёздный тихий свет,На счастие, каким исполнился поэт,Обретший свой покой в его святом покое, —Ударит по волнам, кляня суровый рокИ грозно требуя в неистовой гордыне,Чтобы не смел глядеть ни человек, ни бог,Как горе он своё несёт в своей пустыне…
* * *
Осенние листья по ветру кружат,Осенние листья в тревоге вопят:«Всё гибнет, всё гибнет! Ты чёрен и гол,О лес наш родимый, конец твой пришёл!»Не слышит тревоги их царственный лес.Под тёмной лазурью суровых небесЕго спеленали могучие сны,И зреет в нём сила для новой весны.
* * *
Она ещё едва умеет лепетать,Чуть бегать начала, но в маленькой плутовкеКокетства женского уж видимы уловки:Зову ль её к себе, хочу ль поцеловатьИ трачу весь запас ласкающих названий —Она откинется, смеясь, на шею няни,Старушку обовьёт руками горячоИ обе щёки ей целует без пощады,Лукаво на меня глядит через плечоИ тешится моей ревнивою досадой.
* * *
Ангел и Демон
Подъемлют спор за человекаДва духа мощные: один —Эдемской двери властелинИ вечный страж её от века;Другой — во всём величьи зла,Владыка сумрачного мира:Над огненной его порфиройГорят два огненных крыла.Но торжество кому ж уступитВ пыли рождённый человек?Венец ли вечных пальм он купитИль чашу временную нег?Господень ангел тих и ясен:Его живит смиренья луч;Но гордый демон так прекрасен,Так лучезарен и могуч!
* * *
Вдохновенье — дуновеньеДуха Божья!.. Пронеслось —И бессмертного твореньяСемя бросило в хаос.Вмиг поэт душой воспрянетИ подхватит на лету,Отольёт и отчеканитВ медном образе — мечту!
Георгий Маслов
На часах
Имя Георгия Владимировича Маслова мало кому известно; оно и останется в тени, потому что Георгий Маслов умер в 1920 году на больничной койке в Красноярске, не достигши и 25 лет. […] Я помню Маслова по пушкинскому семинарию Петербургского университета. Здесь он сразу и безмерно полюбил Пушкина и, хотя занимался по преимуществу изучением пушкинского стиха, но, казалось, и жил только Пушкиным. […] Маслов жил почти реально в Петербурге 20-х годов XIX века. Он был провинциалом, но вне Петербурга он немыслим, он настоящий петербургский поэт.
Юрий Тынянов
Кн. Куракину
Носили воду в декаподПод дикой пулемётной травлей.Вы рассказали анекдотО вашем предке и о Павле.Не правда ль, странный разговорВ снегу, под пулемётным лаем?Мы разошлись и не узнаем,Живём ли оба до сих пор.Но нас одна и та же связьС минувшим вяжет.А кто о нашей смерти, князь,На родине расскажет?Мы приехали после взрыва.Опоздали лишь на день.А то погибнуть могли бы.Смерть усмехалась кривоИх безглазых оконных впадин.И трупов замёрзших глыбыПроносили неторопливо…Но мы равнодушны к смерти,Ежечасно её встречая,Но я, проходя, — поверьте —Думал только о чае.Добрели мы до семафора,Свободен путь, слава Богу.Ну, значит, — скороМожно опять в дорогу.Скорбно сложен ротик маленький.Вы молчите, взгляд потупя.Не идут к вам эти валенки,И неловки вы в тулупе.Да, теперь вы только беженка,И вас путь измучил долгий,А какой когда-то неженкойБыли вы на милой Волге!Августовский вечер помните?Кажется, он наш последний.Мы болтали в вашей комнате,Вышивала мать в соседней.Даль была осенним золотомИ багрянцем зорь повита,И чугунным тяжким молотомКто-то грохотал сердито.Над притихнувшими доламиЛился ядер дождь кровавый,И глухих пожаров полымяРазрасталось над заставой.Знали ль мы, что нам изгнаниеЖизнь-изменница сулила,Что печальное свиданиеЖдёт нас в стороне немилой?Вот мы снова между шпаламиБродим те же и не те же.Снег точёными кристалламиНикнет на румянец свежий.И опять венца багряногоРозы вянут за вокзалом.Что ж, начать ли жизнь нам зановоИль забыться сном усталым?Сжат упрямо ротик маленький,Вы молчите, взгляд потупя…Не идут к вам эти валенки,И неловки вы в тулупе.