Чтение онлайн

Оба уважаемых автора уже давно и безусловно состоялись как писатели, никаких ЭСТЕТИЧЕСКИХ различий между ними я просто не вижу, и главное (может быть, единственное) преимущество Столярова над Щеголевым есть преимущество большей опытности — преимущество, разумеется, существенное, но, согласитесь, преходящее.

Сказанным выше я хочу подчеркнуть, что ни в коем случае не намерен принимать чью-то сторону в возникшей (излишне резкой) полемике, ибо оба полемиста мне близки и дороги ОДИНАКОВО.

Я специально перечитал сейчас оба доклада (в "Оберхамовском" изложении). Как и раньше, я согласен с большинством тезисов Столярова.

Да, в литературе существует только ДВА вкуса: хороший и плохой ("мой" и "не мой"). Ни о какой "объективности" в литературе и речи быть не может.

Да, имеют право называться ЛИТЕРАТУРОЙ только книги о человеке и о его судьбе в обществе (по сути именно это Столяров и называет "художественностью").

Да, плохой писатель ОЧЕНЬ ЧАСТО оказывается и плохим человеком одновременно (не место здесь обсуждать эту любопытную корреляцию, горькую и опасную, но она есть "наблюдательный факт", как сказал бы естественнонаучник).

Да, престиж фантастики, как равноправного вида настоящей литературы, принижен и продолжает систематически принижаться тем обстоятельством, что В.Рыбаков пишет фантастику — и Петухов пишет фантастику, М.Веллер пишет фантастику — и Ю.Медведев тоже пишет ФАНТАСТИКУ…

Перечень совпадений наших со Столяровым точек зрения можно было бы и продолжить. Не из этого ли обстоятельства проистекает странное предположение о том, что Столяров просто "озвучивает" Стругацкого, и еще более странное предположение, что Стругацкий "принимает точку зрения" Столярова (надо понимать — за неимением своей собственной)?

Однако любому непредубежденному и достаточно компетентному читателю ясно, что изложенные тезисы не есть что-то принципиально новое, что обо всем этом мы — все! — неоднократно уже говорили (на семинаре, в частности) и писали — в незапамятные времена, и десять, и даже двадцать лет назад.

Что же произошло? Почему доклад Столярова (резкий доклад, жесткий, я бы сказал, даже — беспощадный) вызвал такую волну протеста? Ведь по сути, ничего в нем не содержалось, кроме констатации новой реальности и призыва ко всем писателям демократического направления дистанцироваться от халтурщиков, бездарей и политических прощелыг — дистанцироваться и эстетически, и этически!

Разумеется, в докладе есть утверждения, на мой взгляд, далеко небесспорные и даже просто неверные. Например, идея о том, что "хорошую" литературу можно отграничить от "плохой" с помощью некоего Экспертного совета, представляется мне совершенно ошибочной. (Я сразу представил себе Экспертный совет, составленный из величайших светил кулинарии и дегустации, который объявит мне, что овсянка есть вкуснейший и полезнейший продукт питания — амброзия и нектар богов! Я даже и спорить с ними не стану, для меня эта проблема не существует: я овсянку НЕНАВИЖУ, у меня к ней идиосинкразия, я не мог заставить себя есть ее даже во-время блокады!) Соответственно, ни на чем совершенно не основано представление Столярова, будто жюри премии "Странник" (или любое другое жюри) способно ОДНОЗНАЧНО отделить плевелы от злаков и агнцев от козлищ. "Если десять хороших писателей говорят, что книга хорошая — значит она хорошая." Какое заблуждение! Это значит только, что она соответствует литературным вкусам ЭТОЙ десятки, и ничего более. И я берусь в любом конкретном случае набрать десятку не менее хороших писателей, которые, так сказать, "не любят овсянку" — пшенку любят, а овсянку нет (хотя охотно готовы признать ее замечательные питательные и даже вкусовые качества — лишь бы их не заставляли ее есть).

Нет, я полагаю, острая реакция на доклад Столярова возникла не из отдельных спорных (или неверных) его утверждений, хотя многие без сомнения обиделись за своих любимых Гаррисона и Урсулу Ле Гуин, к которым Столяров был совершенно неоправданно беспощаден.

Из нервного, кровью сердца написанного, контрдоклада Александра Щеголева, содержащего больше эмоций, нежели идей (и живо напомнившего мне предсмертный крик Гоголевского Остапа: "Батько, где ты? Слышишь ли ты?"), извлек я лишь один ясно очерченный тезис, достойный рассмотрения. Это тезис об угрозе нынешней фантастики со стороны "новых большевиков", захвативших власть и стремящихся подгрести под себя все и, в первую голову, право "разрешать и вязать". И захотелось мне a la Тарас Бульба вскричать: "Слышу, сынку!" — слышу, но не вижу, а главное — НИЧЕГО не понимаю… Какая угроза? Какие большевики? Власть — над чем? Или — над кем?..

Неужели непонятно, что в нынешних условиях ВСЕ решает "сладкая парочка" — тандем ИЗДАТЕЛЬ-КНИГОТОРГОВЕЦ? И есть лишь один критерий оценки книги: РАСКУПЯТ — НЕ РАСКУПЯТ? И это положение будет существовать до тех пор, пока не появятся разбогатевшие, сытые, самоуверенные издатели, которые наконец-то! — позволят себе быть меценатами и издавать книгу, исходя из каких-то иных критериев, кроме критерия прибыльности? Неужели же это не очевидно?

И неужели же не следует отсюда, что никакие группировки, интриги, обходные льстивые маневры, никакие премии, статьи и телепередачи не способны изменить этого чугунного миропорядка? Неужели же до сих пор не умер этот чисто СОВЕТСКИЙ миф, будто бы в литературу можно прорваться хорошо сколоченной группой — как в киношку на вечерний сеанс, без билета, "на протырку"! Да, такое бывало в прежние времена, но даже и тогда это было исключением, ибо правилом были: ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЧИСТОТА и БЛАГОСКЛОННОСТЬ НАЧАЛЬСТВА. А что сегодня мне толку от благосклонности многоуважаемого Н.Ютанова, если у него нет денег, чтобы издать мою книгу?..

Решительно не понимаю опасений Александра Геннадиевича. Решительно не понимаю опасений сочувствующих ему участников Интерпресскона. Литература дело тихое, индивидуальное, изначально — совершаемое в одиночку. Писатель по определению — ВСЕГДА ОДИН. Никто ему не поможет, никто его не продвинет, никто его не возвысит. Кроме единственного движителя, имя коему Дар Божий. И может быть именно поэтому, чтобы он мог хоть ненадолго сбросить цепенящий груз этого одиночества, чтобы отдохнуть ему от этого проклятого одиночества — и следует для него устраивать такие вот сборища, как ИНТЕРПРЕССКОН. И организовывать премии — для него. И провозглашать здравицы — в его честь. Чтобы знал он: одиночество его велико, но небезгранично.

Все же прочее — группировки, интриги, "обеспечение прессы", обещания "устроить", угрозы "не пропустить" — все это от лукавого, и никакой, сколько-нибудь существенной, роли не играют. (Попробуйте "устроить" книгу, которая сулит издателю прогар; попробуйте "не пропустить" у него же рукопись очевидного бестселлера!).

Допускаю, эта позиция кому-то покажется высокомерной, элитарной, нежизненной — возможно. Но это — итог без малого сорокалетнего варения в котле страстей, именуемом "литературной жизнью". Сорок лет проб и ошибок. И поимейте наблюдение: дурак учится на своих ошибках, умный — на чужих.

5. Давайте сразу договоримся: престижность премии определяется ТОЛЬКО ОДНИМ фактором — устойчивостью высокого литературного критерия. Если из года в год, на протяжении многих лет, данная премия вручается за произведения высокого класса — эта премия обречена быть престижной. Но стоит жюри засбоить, ошибиться раз, другой и — все: от престижа в мгновение ока остаются лишь рожки да ножки. Так случилось с "Аэлитой". По крайней мере В МОИХ ГЛАЗАХ она НАПОЛОВИНУ потеряла свой престиж немедленно, сразу же, как только жюри пошло на поводу у начальства и покривило душой. Еще один или два аналогичных прокола доканали эту премию (в моих глазах!) окончательно. То же, к сожалению, произошло и с Беляевской премией: она дала сбой прямо на старте, и теперь надо ждать, что с нею будет дальше. "Интерпресскон", надо признаться, сильно подпортил свой авторитет, отдав предпочтение одному вполне посредственному роману. Премия "Великое кольцо", насколько я могу сейчас вспомнить, ни разу не удивила и не раздражила меня — что само по себе замечательно, если учесть разнородность состава "жюри", вдобавок еще и меняющегося от года к году. (Это лишь снова доказывает нам, что "хорошее всегда хорошо"). О "Страннике" говорить, наверное, еще рано, хотя первый набор лауреатов устроил меня вполне — премию получили не все хорошие произведения, но ТОЛЬКО хорошие. О "Бронзовой Улитке" мне судить невместно, но я тешу себя надеждой, что до сих пор не совершил пока еще ни одной ошибки, во всяком случае — грубой.

Существует, однако, и принципиально другая точка зрения: престиж премии есть прежде всего — престиж жюри. Эта точка зрения мне понятна, но принять ее я никак не могу. Как же быть тогда, если жюри вообще анонимно (Нобелевская премия)? Если жюри состоит из людей, мало МНЕ приятных, но премии раздает при этом в ПОЛНОМ соответствии с МОИМИ представлениями?.. Если члены жюри — люди приятнейшие, а представления о литературе у них — ну, хоть святых выноси?!..

Прошу обратить внимание на то, что до сих пор я рассуждал о премиях с точки зрения, так сказать, наблюдателя — члена и участника "Интерпресскона". Но ведь существует еще и точка зрения АВТОРА, — потенциального получателя премии! Здесь уж начинают работать факторы, вообще не поддающиеся учету и даже анализу. Разве что путем анонимного опроса можно установить отношение ПИСАТЕЛЕЙ к названным премиям (кстати, интересная мысль, вам не кажется?), и боюсь, после этого картина, и без того достаточно запутанная, запутается вовсе.