Чтение онлайн

Перед началом решающего наступления мистически настроенный Эмилиан произнес магическое заклинание. Он предрек, что боги, покровительствующие Карфагену, отныне оставят его, а силы зла обрушат на город всю свою ярость.

Наступающие ринулись на морской порти вскоре захватили его. Следующей была рыночная площадь. Потом пал храм Баал-Хаммона. Солдаты содрали со статуи бога золотое покрытие и тут же поделили его между собой.

Эмилиан гнал и гнал когорты наверх, к Бирсе, где находилась ставка командующего Гаструбала. На улицах шла жестокая сеча. Из-за скученности домов и обилия обороняющихся наступление грозило захлебнуться. Тогда консул отдал приказ жечь город и разбирать дома, чтобы освободить дорогу к вожделенной цитадели.

Вот как описывает дальнейшие события греческий историограф Аппиан: «Огонь сжигал все и перекидывался с дома на дом, а люди не постепенно разбирали здания, но, навалившись все разом, обрушивали их. От этого грохот еще более усиливался, и все вместе с камнями вываливались на середину улиц, вперемешку и мертвые и живые, в большинстве старики, женщины и дети, которые прятались в укромных местах домов; одни раненые, другие полуобнаженные, они испускали жуткие вопли. Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, испытывали огромные страдания, ломая кости и разбиваясь насмерть. Но этим их мучения не кончались; сборщики камней, которые топорами, секирами и крючьями оттаскивали упавшее и расчищали дорогу для пробегавших солдат, одни — топорами и секирами, другие — остриями крючьев выбрасывали мертвых и еще живых в ямы, таща их и переворачивая железом как бревна и камни. Люди, точно мусор, заполняли рвы... Лошади на скаку разбивали им лица и черепа, не потому что всадники этого хотели, но из-за спешки. По этой же причине так делали и сборщики камней; трудность войны, уверенность в близкой победе, быстрое передвижение войск, военные центурионы, пробегавшие мимо со своими отрядами, сменяя друг друга, — все это делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели».

Шесть дней и ночей продолжалась кровавая оргия. Со стен Бирсы Гасдрубал наблюдал за тем, как сжимается вокруг цитадели огненное кольцо. Жрецы храма Эшмуна, возвышавшегося на вершине холма, обратились к богам. Но боги, как и предрек Эмилиан, отвернулись от Карфагена. Быть может, им снова понадобились кровавые жертвы, сотни мальчиков из знатных семейств, — как в давние времена? Или Карфаген был наказан за чрезмерное стремление к богатству, к обладанию новыми землями, рабами, рудниками? Так или иначе, но молитвы жрецов не возымели действия и дым из священных курильниц напрасно возносился к небесам.

Римские тараны глухо били в стены Бирсы. Надежды на спасение не было.

По договоренности с Эмилианом Гасдрубал выпустил из цитадели 50 тысяч мужчин и женщин — мирных горожан. Их тут же взяли под стражу, чтобы обратить в рабов.

Узрев печальную участь сограждан, сдавшихся на милость победителей, защитники Бирсы заперлись в храме Эшмуна и подожгли его.

Жена Гасдрубала, до конца сохранившая присутствие духа, заколов своих сыновей, тоже нашла смерть в очищающем огне.

Окончательно потерявший мужество Гасдрубал, валяясь в ногах Эмилиана, в числе первых взошедшего на холм, молил его о пощаде.

Потрясенный Эмилиан, знаток литературы, философии и истории, смотрел на языки пламени, охватившего величественный храм, и вспоминал старое предание о царице Дидоне, основательнице Карфагена. Она шагнула в костер, предпочтя умереть, но не остаться в руках африканского вождя.

Два трагических костра озарили историю Карфагена — ее начало и ее конец. Круг замкнулся: пунический Карфаген был разрушен.

Осматривая заповедник, я еще издали обратил внимание на белое сооружение с неровной поверхностью. Подойдя ближе, обнаружил, что передо мной своеобразный мемориал, представляющий собой бетонную стену выше человеческого роста, метров пятидесяти длиной, в которую вмурованы осколки минувшего: обнаженный торс мужчины, изогнутый в мучительном напряжении, обломок колонны с бороздками-канелюрами, змея, обвивающая ствол дерева, разорванный пополам цветок, голова какого-то мифологического животного... Все это напоминало некий архитектурный вариант «Герники» Пабло Пикассо, где мирная жизнь испанского городка, подвергшегося бомбардировке, разлетелась на отдельные кусочки...

Я медленно брел вдоль стены и записывал. Но скоро отказался от этой затеи, ибо здесь были сотни, тысячи повторяющихся деталей, которые вопили о своем прошлом бытии.

Чье-то бородатое лицо с несколько сонным выражением. Торс, вокруг которого обвивается туника с тщательно проработанными складками. Пухлая ножка ребенка. Глаз с вопросительно изогнутой бровью над ним. Рука с отбитыми пальцами. Затылок с веревочками волос, уложенными кружком. Кричащий рот... Не было конца и края этому многообразию тел, лиц, поз, застывших на последней стене Карфагена...

Александр Полещук, наш специальный корреспондент

«Итак, я в Испании, и это случилось так скоро, что я едва мог очнуться».

(H.B. Гоголь. «Записки сумасшедшего».)

О н обнаружился совсем близко — за гладью узенького Джохорского пролива. Не веря своим глазам, я спросил у моего товарища Мухаммада бин Шахидана, указывая на светлые многоэтажные дома там, на другом берегу: «Это Сингапур?» Так оно и было — перед нами простиралась пологая кромка острова Сингапур, притулившегося у кончика долгого Малаккского полуострова. Сам великий порт располагался на противоположном южном побережье острова, с набережной же суматошного малазийского города Джохор-Бару, где очутились мы с Мухаммедом, просматривались здания городка Вудлендза, соединенного с материком широким молом.

Поистине непомерна человеческая жадность! Мало того, что на протяжении года я второй раз оказался в Малайзии, где посиживал под вентилятором в снятой для меня Советом по делам языка и литературы огромной квартире и переводил на малайский свою же книгу о литературах островного мира — Нусантары. Мало того, что отправился в сказочную командировку в Джохор с двумя коллегами и записал в рыбачьей деревушке Кампунг Телук новую версию малайского сказания об Аванге Сулунге Мерахе Муде, доселе известного лишь в двух записях начала нашего века. Так нет же — уставившись на башни Вудлендза, я изнывал уже от непреодолимого желания рвануть в соседнее государство, чтобы дойти до этого самого Сингапура, туманный и завлекательный образ которого запечатлен в душе каждого книгочея, с младых ногтей уязвленного историями о водителях фрегатов, тропических морях, муссонах и пассатах.

Мой строгий начальник Аюб бин Ямин, с коим я связался в тот же вечер по телефону, находился в размягченном состоянии накануне паломничества в Мекку и позволил себе посмотреть сквозь пальцы на мою зарубежную вылазку. А на следующее утро, легкомысленно проспав самые прохладные утренние часы и наскоро перекусив лепешками с бобовой подливкой в индийском ресторанчике тут же, за дверьми моего обшарпанного и развеселого пансионата, я с сердечным замиранием двинулся к пролегавшей через две улочки государственной границе. На голове у меня красовалась выполненная из листьев пандануса копия колониального пробкового шлема, на шее болталась японская самонаводящаяся камера «для неграмотных», а в руке я независимо держал пустую пластиковую сумку с изображением Кремлевской стены. Сознание того, что я, по всей вероятности, первый русский, вознамерившийся совершить пеший переход с Малаккского полуострова в Сингапур, придавало мне немалый вес в собственных глазах, и я самую малость сожалел, что об этом не имеет понятия ни один из многочисленных китайцев и малайцев, выстроившихся в своих «хондах», «протон сага» и прочих иномарках перед стеклянными будочками иммиграционной службы. По-видимому, это не пришло в голову и офицеру, быстро тиснувшему выездную визу в мой паспорт и без лишних слов выпустившему меня — гуляй, казак! — за пределы Малайзии.

Удивительное чувство охватило меня на молу, пока я шагал вдоль проложенной еще англичанами узкоколейки, а машины шпарили своим ходом в обоих направлениях где-то в стороне. Легкая рябь бежала по зеркалу пролива, неподалеку от меня одинокий рыбак выбирал свои сети, позади громоздился Ди Би — Джохор-Бару; стройные передовые дома Вудлендза, окруженные огромными деревьями сена, поднимались все выше и выше к небу. А я шел себе один-одинешенек по ничейной земле, никому здесь не нужный и не известный, вышедший из одной страны и не попавший еще в другую и — господи, боже ты мой! — такой свободный и счастливый! Но вот первые шаги по земле, и вокруг меня уже прихорашивается, подметается, рыхлит землю под новые посадки, ограничивает скорости и грозит смертью торговцам наркотиками Сингапур — населенное по преимуществу потомками китайских иммигрантов, стремительно развивающееся и богатеющее островное государство, бывшее поначалу автономной частью Малайзии, а в 1965 году ставшее независимым.