Чтение онлайн

Ну, теперь все пройдет как надо, думает про себя палач и со смешанным чувством опять накидывает капюшон на голову осужденного, укрепляет веревку на шее, проверяет узел и отступает на два шага. В третий раз священник в своем углу начинает произносить необходимые молитвы и закрывает глаза.

Мертвая тишина. Затем раздается голос Джона Ли: он поет старую английскую песню — поет из-под капюшона.

Изумленно и беспомощно палач смотрит на судью. Такое он видит впервые.

Но судья уже в нетерпении:

— Чего вы ждете, мистер Берри? Почему небеса не подают знака?

Судья энергично кивает, и палач решительно командует. Помощник дергает за шнур, слышно, как скользит защелка — и снова люк не проваливается.

Вопль радости разносится по всей тюрьме. Заключенные неистовствуют. В ярости судья срывает парик и топчет его ногами.

— Уведите осужденного в его камеру... и пришлите ко мне этого идиота плотника, который строил виселицу!

Сопровождаемый радостными криками своих товарищей по заключению Джон Ли покидает тюремный двор, как тореро арену; со всех сторон его встречают приветствия, и он спокойно шествует в свою камеру.

Священник поворачивается к судье, но тот перебивает его:

— Позаботьтесь о своих делах и не лезьте туда, где вам не место!

Плотника зовут Френк Росс. Он тоже заключенный, которого сначала приговорили к смерти, но потом заменили это наказание на пожизненное заключение. С невинным видом он встает перед судьей.

— Ты строил эту хреновину? Отрицать бесполезно. Действительно, две недели назад он получил приказ администрации построить виселицу с помостом по классическим чертежам.

— И почему же эта штука теперь не работает, спрашиваю я?

Френк Росс пожимает плечами. Он не имеет... ни малейшего понятия... может быть, из-за дождя и ночного холода дерево разбухло...

С восторгу всех заключенных, которые прилипли к своим окнам, сам судья проверяет работу механизма. Дважды он лично встает на место осужденного, как прежде это делал мистер Берри. И дважды защелка открывается, дважды он повисает на веревке, за которую держится обеими руками. Все прекрасно работает.

— Ну, кто что скажет! Все в порядке. Мы должны довершить это дело до конца!

Под буйные выкрики заключенных Джон Ли в четвертый раз оказывается под виселицей. В четвертый раз — уже трясущимися руками — мистер Берри накидывает на него капюшон и укрепляет веревку, в четвертый раз священник закрывает глаза и молит Господа, чтобы чудо случилось еще один раз. И снова мертвая тишина повисает над тюремным двором.

Поскольку палач трясется всеми членами, сам судья на этот раз подает знак помощнику. Тот в четвертый раз дергает за шнурок — чтобы в четвертый раз люк не распахнулся!

— Мать моя, да не может этого быть!

Тут поднимается немыслимый шум — все заключенные разражаются воплями восторга. Мертвенно-бледный, с повисшей головой, судья покидает тюремный двор. Священник поднимается с коленей и благодарит Господа за спасение жизни Джона Ли. А тот снова отправляется в свою камеру.

Пару дней спустя на заседании нижней палаты парламента смертный приговор ему заменяют пожизненным заключением. А через двадцать два года Джона Ли амнистируют и отпускают на свободу. Он даже успевает жениться и умирает в 1943 году естественной смертью.

Уже на смертном ложе он открывает свою тайну. Конечно, никакого чуда в его спасении не было, а была одна только ловкость рук Френка Росса, плотника: точно под тем местом, где во время казни должен стоять священник, он обломал одну доску, которая сдвигалась всего на один-единственный сантиметр, когда кто-нибудь на нее становился — один сантиметр, но приходящийся точно на нужное место, чтобы заблокировать люк. А при проверках священник уходил со своего места на помосте виселицы и не стоял на той самой доске. Поэтому механизм действовал исправно. Но при каждой попытке провести казнь доска делала свое дело. Священник, если можно так выразиться, оказывался для осужденного на самом нужном месте.

Это было в последний раз, когда система английского правосудия позволила заключенному строить виселицу.

За свои неполные двадцать восемь лет этнограф Ханц Киршенгартен только дважды попадал в столь идиотское положение. Первый раз — в детстве, когда приятель по имени Пфланц завлек его в соседский вишневый сад, обещая показать редкий клад. Но вместо ожидаемого пиратского сундука, наполненного золотыми дублонами, Ханца встретил сосед, вооруженный большой охапкой крапивы.

Спустя много лет Ханц вновь оказался в положении несправедливо обвиненного. И опять-таки не без участия коварного Пфланца. Именно он предложил Ханцу выбрать темой диссертации верования первобытных племен. Неугомонный романтик Киршенгартен ухватился за идею с тем же энтузиазмом, с каким он в детстве отправился разыскивать сокровища капитана Флинта под соседскими вишнями. И получил сходный результат. На этот раз все обстояло серьезней. Вместо угрюмого соседа перед ним стоял представитель одного из первобытных племен, явно раздосадованный и вовсе недружелюбный. Туземец в который раз повторял Ханцу одно и то же:

— Ты говорил с нашей сестрой во время большого праздника, ты при всех показал ей свою трость, ты должен на ней жениться.

«Господи, и все из-за этой дурацкой палки, — Ханц с ненавистью посмотрел на резную трость, лежавшую возле его ног, — кто бы мог подумать, что демонстрацию этого невинного изделия местные девушки воспринимают как предложение руки и сердца?»

— Видишь ли, уважаемый, я ведь не знал о вашем обычае и не хотел сделать ничего дурного.

— Но ты и не сделал ничего дурного, ты всего лишь предложил нашей сестре стать твоей женой.

— Вот именно этого-то я и не собирался делать. Понимаешь, я не могу жениться вот так, сразу. В наших краях это не принято. — Для большей убедительности холостяк Ханц решил пойти на обман и добавил. — Кроме того, я уже женат.

Абориген не сдавался.

— Так женись еще раз.

Наши обычаи запрещают иметь две жены.

— А три? — полюбопытствовал туземец.

— Три тоже. Только одну, понимаете — только одну.

— Жаль.

— Таковы наши обычаи.

— Вот если бы я пришел в твое племя, о, неразумный белый, я бы, конечно, уважал ваши обычаи. Но ведь ты живешь у нас, так что должен чтить наши.