Чтение онлайн

Вильгельм Шториц, очевидно, умеет хорошо пользоваться саблей.

Капитан Аралан нападает на него, даже не прикрываясь. Он слегка задет в плечо, но его сабля быстрее. Слышен крик боли… Трава на лужайке приминается, но она примята не ветром. На нее упало тело Шторица, пронзенное саблей, насквозь прошедшей через грудь и спину. Льется кровь, и невидимое тело, по мере того как из него уходит жизнь, принимает видимую форму и обрисовывается вполне ясно среди предсмертных конвульсий.

Капитан Аралан бросается к Шторицу и кричит:

— Мира! Где Мира?

Но перед ним лежит только труп с искаженным лицом, с широко раскрытыми глазами, в которых еще не погасла угроза.

Теперь всем ясно, что это труп Вильгельма Шторица…»

Согласитесь, ситуация знакомая.

В 1897 году в Англии вышел (и тогда же был переведен во Франции) роман Герберта Уэллса «Человек-невидимка».

Заканчивался он так:

«"Глядите! Глядите!" — раздался голос.

И, взглянув в указанном направлении, все увидели контур человеческой руки, бессильно лежавшей на земле; эта рука была словно стеклянная, можно было разглядеть все вены и артерии, все кости и нервы. Рука теряла прозрачность и мутнела прямо на глазах.

"Ого! — воскликнул констебль. — А вот и ноги показываются".

И так медленно, начиная с рук и ног, постепенно расползаясь по всем членам до жизненных центров, продолжался этот странный переход к видимой телесности. Сперва показались тонкие белые нервы, образуя как бы слабый контур тела, затем мышцы и кожа, принимавшие сначала вид легкой туманности, но быстро тускневшие и уплотнявшиеся. Вскоре можно было различить разбитую грудь, плечи и смутный абрис изуродованного лица. Когда, наконец, толпа расступилась, то взорам присутствующих предстало распростертое на земле голое, жалкое, избитое и изувеченное тело человека лет тридцати. Волосы и борода у него были белые, не седые, как у стариков, а именно белые, как у альбиносов, глаза красные, как гранаты. Пальцы судорожно скрючились, глаза широко раскрыты, а на лице застыло выражение гнева и отчаяния…» [57]

Конечно, «Невидимая невеста» навеяна открытиями Герберта Уэллса.

Но роман Жюля Верна — действительно роман загадок. Некоторые из них объяснил известный французский исследователь Норбер Персеро (совместно с Эриком Вайсенбергом и Оливером Дюма) [58] . Он первый уверенно указал на то, что в «Невидимой невесте» Жюль Верн зашифровал историю своей дочери, приславшей ему в Амьен такое неожиданное письмо в мае 1886 года.

МИРА, это, несомненно, анаграмма имени МАРИ.

Дата бракосочетания Миры, «невидимой невесты», указывается в романе точно — 12 июня. Во всех вариантах рукописи Жюля Верна, писал Норбер Персеро, рукой писателя обозначена именно эта дата. Кстати, 12 июня 1836 года — это ведь еще и день рождения Эстель Энен (в замужестве Дюшен), любовницы Жюля Верна. А еще это (что чрезвычайно важно для понимания романа) дата свадьбы Мари Дюшен и Люсьена Берже — 12 июня 1886 года.

«В романе Жюля Верна, — писал Норбер Персеро, — обнаруживаются и другие возможности для анаграмм. Имя АРАЛАН (HARALAN), например, можно связать с именем ШАРЛЬ (CHARLES), — то есть с именем мужа Эстель, которое Жюль Верн, без сомнения, хорошо знал. Четыре буквы из семи тут стоят в одном порядке (cHARLes/HARaLan). А фамилия РОД(Е)РИК (RODERICH) напоминает имя РОДРИГ (RODRIGUE), которое имело также и такое написание — RODERICK (RODERICk / RODERICh).

Для чего дается эта ссылка на Родрига?

Да для того, чтобы напомнить: герой корнелевского "Сила" [59] убивает шпагой отца Химены абсолютно так же, как это делает у Жюля Верна капитан Аралан, убив Шторица…»

«Вильгельм Шториц, — писал далее Персеро, — это персонаж, который ведет свою игру, то есть создает свою собственную иСТОРИю. Это сразу перебрасывает мостик между историей настоящей (то есть той, которая прожита Мари и ее истинным биологическим отцом) и историей рассказанной (которую ведет "рассказчик иСТОРИй" — англ. STORIES/ STORITZ, как любил называть себя Жюль Верн). Тот, кто прожил настоящую историю, конечно, не является тем, кто создал книжную историю, но и тот и другой в истории участвуют, — оба молча и трусливо играют по правилам семейного и общественного лицемерия…»

«Две даты, — указывал далее Норбер Персеро, — выступают вехами рассказа:

— 15 мая, дата гражданского бракосочетания Миры, дважды приводится в главе XI и еще два раза упоминается в главе XII. Эта дата вполне могла соответствовать дню, когда Жюль Верн получил письмо от Мари, в котором она сообщала о своем скором замужестве.

— 12 июня, как мы уже указывали, самая важная дата, — день венчания.

В главе XVIII Жюль Верн пишет, что случай Миры был отдельно рассмотрен римским судом и было принято "положительное решение", то есть не было сомнения, что невеста ("невидимая") была живой, а значит, могла пройти таинство бракосочетания…»

«Мишель Верн, — писал далее Норбер Персеро, — не сохранил в своей памяти ни одной из этих дат, несмотря на то, что отец явно рассказал ему о секретах, запрятанных в романе "Невидимая невеста"».

Может быть, и так. Но, может быть, и сохранил.

Просто не счел возможным с кем-либо этим делиться.

Вот уж поистине, у каждого в шкафу свои скелеты.

Полусумасшедший герой «Невидимой невесты», несомненно, опасен для окружающих. Но, как и в случае с романом «Черная Индия» (в котором Жюль Верн не смог превратить «кающегося» в столь же запоминающийся символ, как, скажем, морлоки Герберта Уэллса), герой «Невидимой невесты» остается для всех всего только обиженным злодеем. Он Мститель. Мы опять имеем дело с Мстителем.

Совсем другое дело — герой Уэллса.

Человек-невидимка Уэллса виден, да простится мне этот парадокс.

Поступки Гриффина вызывают смятение. Он масштабен. Он знает, ради чего убил отца, ради какой цели украл чужие деньги, сжег дом, в котором жил. За это уэллсовского невидимку и преследуют — постоянно и неустанно.

И сам он не скрывает своих целей.

«Вы проявили изумительную энергию и сообразительность, — пишет он своему бывшему другу, — хотя я не представляю себе, чего вы надеетесь этим достичь. Вы против меня. Весь день вы травили меня, хотели лишить меня отдыха и ночью. Но я насытился вопреки вам, выспался вопреки вам, и игра еще только начинается. Игра только начинается! Мне ничего не остается, как прибегнуть к террору. Настоящим письмом я провозглашаю первый день Террора. Отныне Порт-Бэрдок уже не под властью королевы, передайте это вашему начальнику полиции и его шайке, — он под моей властью, под Властью Террора. Нынешний день — первый день первого года новой эры — эры Невидимки. Я — Невидимка Первый. Сначала мое правление будет милосердным. В первый день будет совершена только одна казнь, для острастки, казнь человека по фамилии Кемп. Сегодня смерть настигнет этого человека. Пусть запирается, пусть прячется, пусть окружает себя охраной, пусть оденется в броню, если угодно, — смерть, незримая смерть уже приближается к нему. Пусть принимает меры предосторожности: тем большее впечатление его смерть произведет на мой народ. Смерть двинется из почтового ящика сегодня в полдень. Письмо будет опущено в ящик перед самым приходом почтальона — и в путь! Игра началась. Смерть надвигается на него. Не помогай ему, дабы смерть не постигла и тебя. Сегодня Кемп должен умереть».

Ни много ни мало — весь мир нужен уэллсовскому человеку-невидимке.

А Вильгельм Шториц всего лишь похищает чужую невесту.

На Всемирную выставку 1900 года, открывшуюся 15 апреля, Жюль Верн поехать не смог. Зато в Париже побывали Онорина и падчерицы, а Мишель в то время даже работал в администрации выставки.

«Один забавный случай, — вспоминал Жан Жюль-Верн, — поможет нам понять разницу в воззрениях двух поколений. Мишель, наконец, добился определенного положения и получил возможность пользоваться щедротами первых дней XX столетия. Однажды он приехал в Амьен в меховой шубе, что по тем временам выглядело вызывающей роскошью. Чтобы оправдаться перед отцом, он уже с порога заявил:

"Смотрите, как мне повезло. Я отдал за эту шубу тысячу франков, а мне хватит ее не меньше чем на десять лет. Так что обойдется она мне всего-то по сто франков в год".

"Да, тебе и впрямь повезло, — ответил Жюль Верн. — Но я, например, шью себе пальто раз в десять лет, и стоит оно мне сто франков!"».

В конце 1894 года во французском Генштабе была обнаружена, как сейчас бы сказали, серьезная утечка секретных документов. А через некоторое время в военное министерство доставили документ, якобы случайно найденный среди выброшенных за ненадобностью бумаг германского военного агента полковника Шварцкоппена.