Чтение онлайн

Оставаясь студентом медицинского факультета, Фрейд ринулся в лабораторию физиологии Эрнста Брюке, где и проработал с 1876 по 1882 годы. Он получал различные небольшие стипендии и с упоением изучал половые органы угря и других подобных тварей с малопонятными названиями вроде «петромизон». «Никто никогда, — кипятился Фрейд, — еще не видел яичек угря». «Это были не половые органы угря, а зачатки психоанализа», — хором говорили годы спустя его последователи-психоаналитики. Но дело в том, что Фрейд хотел обеспечить себе место работы после окончания института, стать ассистентом руководителя лаборатории. Не получилось. Вместо положенных пяти он учился восемь лет. И дело не только в том, что в 1879 году он понадобился Австро-Венгрии, готовящейся к войне с Россией, в качестве пушечного мяса (напряженность на Балканах удалось снять дипломатически, и будущее светило через год отпустили доучиваться). «Медицинские предметы не привлекают меня. Я учусь достаточно небрежно», — записал Фрейд в дневнике. В 1881 году 25-летний Фрейд получает медицинский диплом, но это не означает, что, вот, открыл частный кабинет и больные рекой потекли. Для начала частной практики нужны деньги, которых нет, и авторитет, которого тоже пока нет. В чистую науку его никто не приглашал. Кому интересен петромизон? Он нашел место врача в Венской центральной больнице. Центральная больница не принесла молодому еврею-врачу денег и славы.

Далее последовал неприятный период: Фрейд увлекся кокаином, сначала как химическим веществом, но очень скоро — как наркотиком. В лихорадочных поисках пути продвижения Фрейд взял заказ от химической фабрики «Мерк» на исследование свойств этого тогда малоизвестного вещества. Кокаин выделили из растения кока только в 1859 году. Он выяснил, что кокаин обладает болеутоляющим действием, улучшает настроение и повышает работоспособность. «Это средство целесообразно применять при расстройстве желудка, морской болезни, переутомлении, депрессии», — писал Фрейд в отчете для химической фабрики. Эксперименты он проводил по большей части на себе и на своих близких. Посылал небольшие дозы сестре, невесте («чтобы укрепить силы»), рекламировал кокаин среди медиков… Казалось, еще один шаг — и успех у Фрейда в кармане вместе с богатством и славой! В 1884 году выходит его работа о кокаине, 25-страничная статья в медицинском журнале, которая позже вырастает до объема книги. В то время самым близким другом Зигмунда был молодой врач Эрнст фон Флейшль. Однажды при вскрытии он инфицировал палец, пришлось ампутировать. Боль была страшная, и Фрейд, ничтоже сумняшеся, снабдил друга кокаином. Так Флейшель стал чуть ли не первым в мире кокаинистом. Дошло до белой горячки: бедняге виделись змеи, ползающие по его телу. А за Фрейдом надолго закрепилась репутация авантюриста и шарлатана. Куда податься?

И тут в далеком Париже, в больнице Сальпетриер, Шарко создает кафедру нервных болезней и за несколько лет становится светилом новой медицинской дисциплины. Врачи со всей Европы, кому был интересен головной мозг, ринулись в новую неврологическую Мекку. «Стажироваться у Шарко» стало престижным для всех будущих невропатологов. И причем здесь Фрейд со своим кокаином и микроскопическими изысками в организме угря? В той же венской лаборатории, в которой Фрейд резал своих угрей, работали другие исследователи, многие из которых занимались нервной системой. И этому есть свое объяснение. Печень, почки, легкие — анатомия известна практически досконально, а вот мозг, нервы — здесь во многих местах лежала еще непаханая в XIX веке целина. Евреи-врачи, которые получили наконец возможность работать наравне с прочими европейцами, вдруг обнаружили, что, оказывается, все теплые места в медицине уже заняты. Стать светилом в хирургии практически невозможно, профессором внутренних болезней — крайне затруднительно, везде уже своя медицинская мафия, а вот новые неизведанные области медицины — нервные болезни, кожные и венерические болезни, оториноларингология, глазные болезни, — области, куда неохотно идут врачи из-за небольших гонораров и обилия неисследованных болезней, вот туда и попадали такие неприкаянные еврейские врачи, как Фрейд. Если вы возьмете немецкое руководство по нервным болезням конца XIX века, написанное как коллективный труд, примерно треть авторов будут евреи.

У врача вообще есть два направления деятельности — или стать практиком, набираться опыта в известной области, обзаводиться частной практикой и грести гонорары, или же пойти в науку, искать новые лекарства, описывать новые болезни, в общем, творить. Молодой Фрейд, как и многие молодые врачи, не сразу решил, по какому пути пойти. Деньги же нужны. Каким путем они придут быстрее? Ну да, в лаборатории ему поручили изучить нервную систему речного рака. Так, дальше что? Золотом за рака не осыплют. Но вот в больнице молодой врач сталкивается с больным инсультом, а потом ему попадается мальчик с менингитом, а затем помощник пекаря с полиневритом — и все, судьба решена. Кто хоть раз серьезно столкнулся с проблемами нашей с вами нервной системы, навсегда влюбляется в мозг, в его разнообразную работу, которую до сих пор мы не можем полностью понять. Кто-то ищет новое в космосе, кто-то — в родном мозгу. В наше время большинство научных статей по медицине пишется на основании статистической обработки проведенного исследования.

Ста больным сделали операцию этим способом, а сто других больных прооперировали тем способом, у тех, которых «этим», — осложнения после операции случились в 6 % случаев, а у тех, которых «тем», — в 12 %. Вывод: давайте оперировать этим способом и не будем тем. Во времена молодого Фрейда все было по-другому. Юный врач мог написать статью об одном больном, но разобрать его заболевание, его «случай» до тонкостей. Такую статью публиковал журнал, и он получал уважение коллег. И Фрейд несколько таких статей написал. Приятно, но как это совместить с заработком?

Возвращаясь к деньгам: они были нужны как никогда, ибо 26-летний Фрейд женился на молодой девушке Марте Верней. Она была, как говорят, «из приличной еврейской семьи». Ее семья пользовалась большим почетом: дед Марты, Исаак Верней, был знаменитым раввином, один дядя дослужился до профессора Мюнхенского университета, другой — Боннского. Отец Марты был наименее знаменитым Бернеем, но и он за голодранца дочь отдавать не желал. Зигмунду дали понять: свадьба состоится не раньше, чем он будет в состоянии содержать семью. Их помолвка длилась целых четыре года, и Зигмунд написал Марте около тысячи писем. Безумная любовь? Может быть… Вот только странно, что они, живя рядом, очень редко виделись, да и письма Фрейда невесте особенной страстью не дышат. В 1882 году он написал: «Некоторые находят тебя красивой, даже удивительно красивой. Для меня это не так важно». В начале 1884 года: «На том портрете, где ты совсем юная, я вижу, как ты была красива».

Вполне возможно, что жениться Фрейд задумал по иной причине. Дело в том, что, если некоторые биографы первого психоаналитика нам не врут, несмотря на самоуверенные манеры и отпущенную для солидности бородку, он был девственником и ужасно боялся женщин. Однажды, еще в 16 лет, он был влюблен, но некая Гизелла Флюсс его отвергла. Из мальчишеского желания отомстить он приударил было за ее матерью, но никак не рассчитывал, что дородная немолодая фрау и вправду пригласит его в свою постель и придется спасаться бегством. Свою неопытность в вопросах пола Зигмунд считал позорной и стремился поскорее избавиться от нее. С Мартой они поженились втайне от ее родителей. Просто поехали в сентябре 1886 года в город Вандсбек и зарегистрировались в местной ратуше. Чуть позже была совершена и религиозная церемония, и Фрейду пришлось потрудиться, чтобы вызубрить все положенные молитвы на иврите. Фрейд ухаживал за Мартой несколько лет с долгими периодами разлуки. Последний из них, непосредственно перед свадьбой, случился по очень уважительной причине: будущий король психоаналитиков отправился в Париж стажироваться к королю невропатологов, Жану Мартину Шарко.

Невропатологу 1880-х годов стажироваться у Шарко — это все равно что сейчас компьютерному программисту — у Билла Гейтса. Вот где прорыв к славе и деньгам! И Фрейд в 1885 году отправляется на кафедру нервных болезней в больнице Сальпетриер. Просто так явиться к светилу было нельзя, и Фрейд привозит рекомендательное письмо от другого венского врача-еврея, Морица Бенедикта, тоже любителя нервных болезней и гипноза. Бенедикт позже прославился введением электротерапии в лечение нервных болезней.

В Париже у Шарко Фрейд встретился с первым в своей жизни русским неврологом молодым Л. Даркшевичем. Даркшевич позже дорос до профессора и уже после революции 1917 года выпустил один из самых интересных учебников по нервным болезням на русском языке. Но вот как судьба распоряжается людьми: Даркшевич пошел по проторенному пути, стал профессором, и его никто сейчас не помнит, кроме меня, а Фрейд ринулся в неизведанное, и его сейчас знает весь мир. Шарко, до того как стать неврологом, был анатомом. Он и поручил, по старой памяти, двум молодым врачам, русскому и еврею, сесть за микроскопы и проверить, а как там действительно мозжечок соединяется со спинным мозгом. Совместная работа двух начинающих врачей была опубликована в немецком неврологическом журнале в 1886 году и замечена в России и в Англии.

Но главное, чем эта поездка была полезна Фрейду, заключалось в том, что он попал к Шарко в период увлечения последнего гипнозом. Шарко психиатром не был, как иногда пишут. Его интересовали истерички, но сначала это было вынужденным делом. Во-первых, надо было точно научиться различать эпилептический и истерический припадки, а во-вторых, истерички того времени часто утверждали и демонстрировали, что у них «отнялись ноги», и надо было научиться отличать настоящий паралич от паралича истерического. Решив чисто неврологические задачи, Шарко наконец озаботился лечением этих пациенток. Так как микстуры, души, морские купания и целебные грязи не приносили результатов, единственным вариантом оставалось психическое воздействие. За сто лет до Шарко Франц Антон Месмер это уже пробовал, и небезуспешно, но врачебный мир конца XVIII века объявил его шарлатаном. Стоит ли снова ступать на эту скользкую дорожку, если ты уже признанный медицинский гений? И Шарко бы не стал, если бы шотландский врач Джеймс Брэйд не ввел гипнотерапию в обычный врачебный обиход в 1840-50-х годах. Брэйд и придумал слово «гипноз».

Шарко попробовал гипнотическое внушение на больных истерией, добился внешнего эффекта и встал в позу победителя. Фрейд впечатлился. «Мне случалось, — писал Зигмунд Марте из Парижа, — выходить с его лекций с таким ощущением, словно я выхожу из Нотр-Дам, это новое представление о совершенстве!»

Ему удалось убедить Шарко позволить ему перевести на немецкий язык труды мэтра, включая сборник его лекций. Когда такое разрешение было получено, Фрейд перевел несколько работ Шарко, но не дословно, как профессиональный переводчик, а в пересказе своими словами, что оказалось более выигрышно. Живя в Австро-Венгерской империи, Фрейд, можно сказать, вынужден был быть полиглотом. Еще ребенком он слышал словацкий, немецкий языки; в шестнадцатилетнем возрасте изучал французский, испанский и переписывался на английском со своими родственниками из Манчестера. В школе Зигмунд освоил латынь и древнегреческий. Много позже, в 1914 году, в своем небольшом очерке о школьных годах он писал, что история и культура античности, ее язык были для него «непревзойденным утешением в битвах жизни». Позднее, помимо работ Шарко, он переводил на немецкий сочинения английского философа и экономиста Джона Стюарта Милля. Путешествуя по Италии, Фрейд разговаривал на итальянском. Но, бесспорно, он никогда не чувствовал, что овладел этими языками в совершенстве.