Чтение онлайн

Заря-Заряницкий потрепал прапорщика по погону и, другой рукой обняв дочку, с умилением стал целовать ей пальчики. Видно, она была его любимицей.

Генеральша была по-утреннему в кружевном пеньюаре, в бумажных папильотках, с заплаканными глазами и очень густо напудренным лицом.

Пришли из гимназии Шура и Мура, они были в темно-зеленых форменных платьях, черных будничных передниках и с салатными бантами в косах.

Они бросили свои клеенчатые книгоноски на подзеркальник в передней, и сразу же гулкая квартира наполнилась их свежими голосами.

Они принесли городские новости: бросили работу трамвайщики по всей Ришельевской; от Александровского участка до Городского театра стоят пустые вагоны; бастуют рабочие порта, заводов Кранцфельда и Гена, электрической станции.

– Чего же они хотят?
– сухо спросила Ирен.

– Иди спроси у них, - ответила Мура.

– Они хотят "Долой смертную казнь!", "Долой войну!", "Мы требуем перемирия на всех фронтах!", "Долой корниловцев, смерть Корнилову!" - сказала Шура.

– Я тебе запрещаю говорить подобные вещи!
– крикнула генеральша.

– Это не я говорю, а так у них написано на флагах. За что купила, за то и продаю.

Вскоре вернулась домой из госпиталя, в косынке с красным крестом и в дорогой замшевой куртке, красавица Инна. Она подтвердила, что бастует электрическая станция и вечером придется сидеть без света.

Генерал несколько раз громко говорил по телефону, куда-то сообщал о своем прибытии, и невозможно было понять, приехал ли он в отпуск или просто бежал из действующей армии от солдатского самосуда.

К вечеру собрались гости, те самые, которых Петя видел на даче. Но только теперь, при зареве свечей, отражавшихся в черных стеклах окон и лаковой крышке рояля, они были мало похожи на гостей, собравшихся за чайным столом, а скорее на каких-то заговорщиков.

Даже у Шуры и Муры были сумрачные, озабоченные лица.

– Это что? Конец, гибель?

– Фронта больше не существует.

– Пропала Россия.

– Бог не допустит.

– Но что же нам делать?

– По-моему, Россию может спасти только одно: немедленно открыть фронт и сдать Петроград немцам, чтобы они задушили революцию.

– Сдать Питер?

– А что вы думаете? И дурак будет Корнилов, если не сделает этого.

– Позвольте! Господа! Но ведь это измена!

– Изменой будет, если мы допустим, чтобы солдатня перебила кадровое офицерство и пустила матушку Россию под откос.

– Ну, это вы, знаете ли…

– А вашего душку Керенского на фонарь.

– Это вы чересчур. Я против таких крайних мер. Душке Керенскому надо просто дать - пардон, мадам,-коленом под зад. А на фонарь - Ленина-Ульянова и всю его компанию. И чем скорее, тем лучше.

– Я не спорю. Но зачем такая нервозность?

– Затем, что армия бежит.

– Как! И Румынский фронт?

– Да вы что, с луны свалились? По тридцать верст в сутки драпаем.

– А Щербачев?

– Что Щербачев! Я даже не знаю, где у него сейчас находится штаб фронта.

– В Яссах!

– Не может быть!

– Скажите спасибо, что еще не в Кишиневе.

– А румыны?

– Что румыны! Вы же знаете, что это не нация, а профессия.

– Но все-таки.

– Румынской армии не существует. А если и существует, то лишь для того, чтобы при содействии немцев оттяпать у нас Бессарабию.

– Никогда!

– И даже очень скоро.

– Во всяком случае, штаб одной из наших дивизий уже с божьей помощью находится в Оргееве.

– Так это же почти рядом с Одессой?!

– Не рядом, но все же…

– Позвольте! Выходит, что неприятель на носу.

– Если на вашем, то мы еще успеем пообедать.

– Старо! Не обкрадывайте старика Багратиона.

– Нет, кроме шуток, где же выход?

– Как хотите, господа, а выход один: Центральная рада.

– Это еще что за птица?

– Украинское правительство.

– Что? Самостоятельная Украина? Гоп, мои гречанитси? Только не это.

– А Совдепы лучше?

– Только не самостийная Украина. Сегодня Украина. Завтра Финляндия. Послезавтра Кавказ. Потом Туркестан. А там Курская республика, Тульская республика… Так мы, господа, всю Россию профукаем. Сумасшествие!

– А социалистическая республика не сумасшествие? Все что угодно, но только не это.

– Социализм - это гибель цивилизации.

– Только открыть немцам фронт! Если мы сами не в состоянии справиться с большевистской солдатней, то пусть их приведет в христианский вид Вильгельм Второй.

Если бы Петя не был в невменяемом состоянии влюбленности, он бы, наверное, ужаснулся тому, что он слышит.

Но смысл страшных слов о гибели России, о необходимости открыть фронт, о том, что лучше Вильгельм, чем революция, почти не доходил до его сознания, а если и доходил, то в каком-то странно искаженном виде.

Впрочем, временами к нему возвращалась способность мыслить, и тогда он понимал, что все то, что он слышит, не только ужасно, но просто преступно, что он, как русский офицер и патриот, не должен этого даже слышать.

Но Ирен была рядом. Он касался ее плеча. Свечи отражались в рояле. Время исчезло. Ничего в мире не существовало для Пети, кроме страстного меццо-сопрано красавицы Инны, которое, заглушая звуки аккомпанемента, заставляло дрожать черные оконные стекла:

Сияла ночь! Луной был полон сад.

Сидели мы с тобой в гостиной без огней.

Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,

Как и сердца у нас за песнею твоей.

Их сердца дрожали.

Потом Ирен и Петя снова сидели в ее комнате, но только теперь поменялись местами. Она сидела на скамеечке, а он на стуле. И она положила голову ему на колени, туго обтянутые бриджами.

– Я вас люблю, - сказала она шепотом и посмотрела на Петю так, что у него потемнело в глазах.

Он понял, что теперь она уже больше не шутит.

Потом она открыла ящик столика и вынула маленький дамский револьвер с никелированным барабанчиком и дулом и перламутровой ручкой.

– Его подарок, - сказала она со странной улыбкой.

Петя понял, что это подарок жениха.

Дверь была полуоткрыта. Из глубины квартиры в темную комнату проникал слабый свет колеблющихся свечей, и Петя видел, как блестят ее глаза и никелевые части револьверчика.

– Как хорошо!
– с глубоким вздохом блаженства сказала она.
– Лучше уже никогда не будет. Хотите, умрем вместе? Сначала я, потом вы. Вы меня, а потом» себя. Нет, нет, ни за что!
– вдруг воскликнула она с ужасом, бросила револьвер в стол и захлопнула ящик.
– Не слушайте меня. Я сошла с ума. Нам совсем не надо умирать. Мы будем долго, долго жить. Правда?