Зимняя сказка
Шрифт:
В течение долгого времени они вели пустой светский разговор, когда же их кораблик подплыл к Нэрроуз, красота сверкавшего огнями моста и вид внезапно появившегося на горизонте города настроили их на серьезный лад. Они пришли к заключению, что все обещания надлежит исполнять, и сошлись на том, что даже самые свободные люди оказываются связанными сетью обязательств, ошибок, совпадений и следствий.
– Помимо так называемых естественных законов, – подытожил Хардести, – ведомому нам миру могут быть присущи законы организации, которые оказывают серьезное влияние на наше поведение, но нами не осознаются.
– Что верно, то верно, – кивнул Эсбери. – Я не выполнил данного некогда обещания, и вот через много лет налетевший невесть откуда ветер сбросил Холмана с лодки и принес меня сюда. Я обещал приехать в Нью-Йорк. И вот я здесь, но это меня уже нисколько не удивляет.
– Кстати говоря, ты мог бы поселиться у меня в квартире, – сказал Хардести, собиравшийся жить отныне у Вирджинии.
Недолго думая Эсбери согласился с этим предложением, решив, что в его ситуации не воспользоваться им было бы просто глупо.
Они причалили к пристани на Мортон-стрит, и Хардести тут же бросился на берег. Он долго стоял перед дверью Вирджинии, прислушиваясь к доносившимся из-за нее звукам: журчанию воды, лепету младенца, стуку ножа о разделочную доску, пению Вирджинии.
Хардести поднялся на чердак и перебрался оттуда на крышу конюшни местного полицейского управления, откуда он мог заглянуть в ее окна. От реки, находившейся за несколькими рядами домов, веяло прохладой. Огромное дерево, шелестевшее свежей листвой, вздыхало и трепетало при каждом появлении Вирджинии в светлом створе окна спальни. На смуглой от загара Вирджинии было белое платьице с расшитым фиолетовыми узорами воротником. Стоило Хардести переступить с ноги на ногу, как почувствовавшие его присутствие кони тихонько заржали. Он не видел окна кухни, но слышал голос Вирджинии. Та читала Мартину какую-то книгу:
– «Не далее как вчера сюда прибыло судно, носящее имя «Амстердамский герб», вышедшее из Новых Нидерландов по реке Мавритус двадцать третьего сентября…»
Оставаясь с Мартином, она часто читала вслух, поскольку в противном случае ему было бы непонятно ее таинственное молчание в те минуты, когда она сидела, уставившись в испещренные непонятными значками раскрытые предметы, называемые книгами. Он очень любил слушать свою мать и то и дело пытался сообщить ей в ответ нечто не менее важное. Поскольку Вирджиния никоим образом не желала монополизировать разговор, она нередко откладывала книгу в сторону и обращалась к нему с вопросами типа: «Мартин, а что думаешь об этом ты?»
Он на какое-то время замолкал, будто собирался с мыслями, после чего начинал крутить головой, возбужденно повторяя что-нибудь вроде «Тавья! Тавья!» или «Яма! Яма!» Вирджиния тут же подхватывала Мартина на руки и начинала целовать его со словами «да-да, так оно и есть!»
Удивленно посмотрев на неведомо чем взволнованного ребенка, она продолжила чтение.
– «Они сообщили, что наши соотечественники, всегда отличавшиеся своей отвагой, живут достаточно мирно и там. Они купили у местных дикарей остров Манахатта всего за шестьдесят гульденов».
С этими словами она повернулась к окну. Он ясно видел ее красивое и бесконечно печальное лицо. Повесив голову, она прикрыла глаза пальцами левой руки. Хардести напряженно замер. Она всегда говорила ему, что хочет жить в этом городе, и просила его не спешить с поисками.
– Такие люди, как Буасси д'Англе, – говорила ему она, – постоянно чего-то ищут, но никогда ничего не находят. Верующий человек привык ждать, исполняя при этом свой долг. То, к чему он стремится, когда-нибудь обязательно произойдет. Если не с ним самим, то с его детьми или с детьми его детей.
Эта красивая женщина в простеньком белом платьице казалась Хардести олицетворением пробуждающегося города. Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Он любил бы ее, будь это и не так.
Для того чтобы попасть к ней в дом, ему достаточно было взобраться по лестнице, перебраться на чердак и спуститься к ее двери. Стоило ему покинуть крышу конюшни, как кони заржали вновь. С парапета крыши он увидел залитый огнями город, который казался ему похожим на охваченную пожаром степь.
«Запомни эту теплую ночь, – говорил он себе, взбираясь на крышу. – Эту ночь и эти изменчивые огни, похожие на души тех, о ком мы продолжаем хранить память…»
Услышав знакомые шаги, Вирджиния выглянула в окно и затаила дыхание. Хардести постучал в дверь, и в тот же момент Мартин громко заверещал:
– Тавья! Тавья! Тавья!
Хелл-Гейт
С середины сентября и до конца июня Кристиана Фрайбург едва ли не каждое утро выходила из старенького отеля, которым владел ее отец, и какое-то время неподвижно стояла на верхних ступеньках высокой лестницы, привыкая к яркому свету, заливавшему граничившие с морем картофельные поля и пастбища. Поскольку волны порой перехлестывали через дюны и заливали берег, отель стоял на высоких – в полтора этажа высотой – каменных быках. За дюнами лениво плескался океан, а на востоке виднелись покрытые редким лесом песчаные холмы. Обведя их взглядом и прислушавшись к шуму волн и посвистыванию ветра, она надевала на плечи свой школьный рюкзак, подбирала юбку и, спустившись с лестницы, шла в направлении северного леса. Для того чтобы попасть в школу, ей нужно было пройти пять миль полем, на котором стояли палатки эмигрантов, и лесом, где обитали не только самые разнообразные птицы, но и олени,. кролики, лисы, ласки и кабаны, носившиеся по подлеску подобно солдатам, участвующим в тактических маневрах.
Школа Кристианы размещалась в бывшей казарме морских пехотинцев, построенной на утесе, высившемся над заливом Гардинера. В ней было с полдюжины пустых беленых комнат, залитых в любое время года чистым северным светом. Сколь бы усердно ученики ни внимали своему учителю, они то и дело прислушивались к доносившимся из тумана гудкам океанских судов, похожим на звуки валторны, и к задумчивому пению ветра.
Когда Кристиана перешла во второй или в третий класс, молодая и красивая учительница попросила их подготовить рассказ о любимом животном: собаке, кошке, лошадке, рыбке или птичке. Эмми Пейсон, конечно же, повела речь о кроликах, застенчивая маленькая девочка срывавшимся от волнения голоском поведала историю о том, как собака пыталась влезть на забор, а полный мальчик прочел целую поэму, посвященную своей любимой свинье. «У моей свинушки шелковая спинушка. / Ушки на макушке, толстенькое брюшко. / Хвостик как крючок, нос как пятачок»… Сын рыбака, ходивший вместе с отцом на промысел меч-рыбы, потряс одноклассников рассказом о том, как эта огромная рыбина выпрыгивает из воды и как отважно бьется она с людьми, пытающимися лишить ее жизни.
Учительнице нравились их рассказы, однако более всего ей хотелось послушать Кристиану, которая очень любила животных и отличалась от других детей необычайной задумчивостью. Хотя дела у отца Кристианы шли далеко не лучшим образом и отель по большей части пустовал, Фрайбурги, будучи людьми невзыскательными, не делали из этого трагедии. Сама Кристиана была подвижным, впечатлительным и красивым ребенком. Она жила вещами, не вмещавшимися в каталоги и недоступными для логического анализа. Будучи девочкой искренней и чистой, она обладала редким даром ясного видения, позволявшим ей узнавать глубинную суть вещей. Если бы молния ударила в землю прямо перед Кристианой, она не позволила бы ей исчезнуть до той поры, пока не добралась бы до ее истинной природы.
Очередь дошла до нее. Она взглянула в окно и увидела парившую в лазурном небе белую чайку, скрывшуюся через мгновение за колонной. Поймав на себе взгляд учительницы, Кристиана медленно поднялась с места. У нее тоже было свое любимое животное, о котором она не могла не то что говорить, но даже думать без слез, и потому – чтобы не расстраивать лишний раз ни себя, ни других – она решила рассказать совсем о другом животном – о маленькой, привязанной к колышку овечке, которая когда-то паслась на лугу перед отелем. Впрочем, Кристиана тут же поняла, что она не сможет этого сделать, и зашмыгала носом. Сейчас она могла думать только о белом коне.