Чтение онлайн

– Ух ты, кровушка моя красная, прекрасная, – пробормотал. – Кровушка, до свиданья, резус-фактор отрицательный, идеальный я жених… был. Чао, бамбино. На Войне не убили… не сдох… во всякие переделки попадал. А тут… что ж ты, Лех… Юргенс… – Его настоящее имя хлестнуло его по ушам, он закрыл ладонями лицо. Темная кровь медленно сползала по запястьям, капала в воду. – Что ж это я… какой слабак стал. Что ж это мне себя… – он поднял к потолку голову, как воющая собака поднимает к небу, – жалко.

Он откинулся головой на край желтой, ржавой, пахнущей мочой и коньяком ванны. Как Жан-Поль Марат, смешно и глупо. Опустил руки в воду. Поднялся. Выпрямился, как школьник за партой. Так сидел – и глядел очень внимательно, бесповоротно глядел, как живая кровь медленно вытекает из жил.

Дурень. Ты ж еще не мучился. Твои люди, рядом с тобой, погибают: в тюрьмах. В этапах. На фронтах. От пыток. От побоев. От взрывов. От голода. А Армагеддон погибает от роскошества. И все погибают. И ты уже не чувствуешь вкуса жизни. Ты зачем захотел сам умереть, скажи?!

Разве ты сам себе жизнь свою дал?!

Игра. В какую игру ты играешь, человек с двумя именами.

– Клеопатра, твою мать, – прошептал он.

За дверью ванной послышался шорох, стук.

Ломать щеколду не надо – он не закрылся изнутри. Забыл.

Это она. Она почуяла неладное. Она прибежала в роскошной, вышитой жемчугами ночной рубахе, босая, простоволосая. Вмяла пятерню в готовый к крику рот.

Схватила с бельевой веревки газовый, легкий, прозрачный – сохнущий после стирки – парижский шарф, разорвала его, закрутила из обрывков ткани жгуты, быстро и зло, как сестра из медсанбата, перехватила ему жгутами кровоточащие запястья. Она все делала так быстро, точно и умело, и он подумал: вот неоценимая сестра милосердья на Войне, вот кого надо на передовую, а она здесь, в Армагеддоне, сидит, помады изобретает, отправляет в Париж, в Канаду, в Америку. А ее дело – спасать людей. Шрам улыбки разрезал старые нащечные шрамы.

– Ты дурак?

– Да, дурак.

– Нет, ты скажи, ты совсем дурак?

– Как видишь.

Она крепко завязала перекрученные жгуты, перегрызла нитки зубами. Ее глаза сделались по плошке, в пол-лица. Вся она дрожала крупной, звериной дрожью. Он чувствовал жар ее тела под длинной, умопомрачительной кружевной рубахой.

– Ну да, да, ты настоящий дурак, ты дурак совсем. Полностью дурак.

– Ну, ты убедилась.

Она закинула голову. Здесь, в ванной, лампа под потолком тоже голая, как и в комнатах, допросная, военная. Здесь, в Армагеддоне, своя Война. Здесь идет она: в ванных, в сортирах… на заплеванных лестничных клетках; на широких бешеных площадях.

– Тогда я себе тоже порежу. Чтоб мы были с тобой не только как муж и жена, но и как брат и сестра.

Она взяла с полу осколок и резко, сильно провела им по своим запястьям; фонтаном, будто испугавшись неженского натиска, брызнула кровь, и Воспителла наклонилась, переплела, смешала их кровавые руки, и глядела во все глаза на четыре красные руки, и хохотала, стоя в ночной царской, заляпанной кровью рубашке над ним, голым, беспомощным, распростертым в ванне, и плакала-заливалась, и опять неостановимо, долго, заливисто хохотала. Хохотала. Хохотала.

Они потом долго лежали на ее огромном ложе и хохотали оба.

Она целовала его окровавленные руки, он – ее.

Он напрочь забыл о человеке, с которым была назначена здесь, у госпожи Ленской на вечеринке, встреча. Был ли среди гостей человек? Возможно. Да, скорей всего, он затесался меж лысых голов, обнаженных спин. Да, вероятно, он глядел по сторонам, пытаясь разыскать в карнавальной толпе Леха. И, может, он его разыскал: узнал по шрамам. А он его не узнал. Как выгодно иметь на роже шрамы. Хороший створный знак: как на реке, чтоб капитан не сбился с фарватера.

Воспителла принесла вина, и они выпили: за Клеопатру. Больше никогда не будешь так играть?.. Зарока не дам. Знаешь, есть клятва игрока. Или божба пьяницы. Больше ни одной рюмки!.. Давай тогда еще по одной. Это мое домашнее вино. Как – домашнее?.. а вот же на этикетке написано – «Арманьяк»… Блеф. Я сама делаю вино. И обманываю гостей. Я хороший винодел. Моя названая бабка была родом из Крыма, из Массандры. Там умеют заниматься давленым виноградом. Боюсь, что ее предки были греки. Она знала такие винные секреты… А больше ты ничего не боишься?.. Боюсь. Теперь я боюсь тебя потерять.

Они крепко поцеловались винными алыми губами, сладкими, мокрыми, скользкими, и снова неистово, до сотрясенья и тишины сердца, пожелали друг друга.

Когда в дверь постучали, они замерли в тесном, немыслимом объятьи. Разорвали руки, ноги. Это было как отрубанье руки. Малый кусок тела отрубишь – а боль Адова. Воспителла, ты от меня отрываешься… будто мне отрубают руку… палец…

Она накинула на плечи сорочку, длинный атласный халат, пуховый, с кистями, платок, ринулась к двери. На пороге стоял худой маленький серый, лысоватый человечек. Острые его глазки впились в Воспителлу и вышли наружу у нее из спины, из-под лопаток, буравя теплый темный воздух спальни.

– Утро доброе. Не упомню вашего имени, господин… господин… Вы один из гостей?..

– Я один из гостей. Я ищу одного из ваших гостей тоже. Подозреваю, что он здесь, ибо я звонил ему уже, и его номер молчит, а вечером он с вами условился играть в… глупую игру. И, значит, он из вашего дома никуда не уходил. Надеюсь… я не найду в вашей милой спаленке хладный труп?

Он шутил. От его шутки пахло страхом. Воспителла плотнее запахнулась в пушистый платок. Ее глаза сияли неостывшей, веселой любовью.

– Вы найдете здесь живого человека. Вы можете говорить с ним. С одним условьем…

Она молча, сверху вниз, с полминуты глядела на серенькое личико, на тщедушную, затянутую в серый костюм фигурку, на сосульки редких волосенок на висках, натолкнулась на буравчики рачьих глазок. Маленький человечек понимающе усмехнулся.

– …чтобы он был в полной безопасности, имея дело с вами. Я знаю, кто вы такой. Неужели же не знаю. Мой дом просто кишит вами всеми, как… как августовскими мухами. – Она поежилась, но грубость было не взять назад. – Мне он нужен живой! Невредимый! Целенький! Я должна знать, куда он отправится, с кем, зачем…

– Ну это уж вы перехватили, госпожа Ленская, – насмешливо наклонился в кукольном поклоне серенький мышонок, – ну это уж вы хватили. Это не вашего, простите, бабьего ума дело. Я не дам слово, что с господином Лехом будет все в порядке. Я не могу дать вам этого слова. Вы же понимаете. Где он?

В порядке. Какое подлое, пошлое слово – «в порядке». Порядок, строй, ранжир. В каком порядке бегут солдаты в атаку?! Как они умирают, матерясь, скрежеща зубами, отплевываясь кровью, корчась на взрытой взрывами земле в невыносимых муках, – в порядке или нет?! Ей не надо их дешевых слов. Зачем она только завела этот разговор.