Чтение онлайн

Матросы подхватили мешки с провиантом, расплатились. Вместе с бумажными деньгами охотнику в руки втиснули четверть водки. Он обнял бутыль и прижал ее к груди, как ребенка. Мужчины и девушка пошли прочь, перескакивали, как козы, по льду между торосов, он глядел им вслед, и водка сквозь зеленое стекло бутыли светло морозила ему голые ладони.

Таймыр пройден насквозь. Таймыр прострелен, как стрелой.

Ледокол вышел в устье Енисея с помятыми, исцарапанными когтями льда боками. В безбрежном устье сверкали под Солнцем разводы игристой живой воды – здесь поработали другие ледоколы, помощнее. Капитан обогнул каменный мыс, ледяной уступ. Простор Карского моря выплеснулся в душу, хлестнул невероятьем синих льдов, слепящих волн по прижмуренным глазам. Труба ледокола запыхтела черным дымом. «Топлива только до Диксона!.. – крик капитана спугнул с мостика двух птиц, белых чаек, с крыльями, черными с исподу. – Хочешь ешь, хочешь пей!.. Жратвы-то много, а горючего…» Он рассерженно махнул рукой, и голица слетела с руки и полетела в воду.

Теперь мы пересядем на любое судно, идущее на Запад по Северному Морскому Пути, Стасинька. «Северный» Золотой Шлем выговорил как «Зефирный». Я должен доставить тебя в Европу в целости и сохранности. Я не восточная ваза, чтоб меня беречь. Пусть я разобьюсь. Меня и так уже разбили. Вы везете на Запад осколки, господин. И даже не склеенные. Старческая горечь проступила полыньею в улыбке молодых губ.

Они узрели белое обледенелое тело встречного корабля на закате, когда ярко-красная, багровая полоса прорезала небо над залежами льдов, над лежбищами тюленей. Капитан дал длинный, протяжный гудок. Э-э-эй! Там, на корабле!.. Возьмите пассажиров на борт. Вахтенный просигналил все, что мог, флажками. Встречный замедлил ход. Пока корабли разворачивались и подходили друг к другу, прилаживаясь, притираясь бортами, нацеливая носы, сбавляя скорость, утишая пламя в котлах, – Золотой Шлем наскоро собрал дорожный мешок, вскинул на плечи, сам одел в шубу безвольную, безропотную Стасю, с повисшими руками, с остановившейся светлою водою в широко глядящих северных глазах, вывел на ветер. О, больно, можно обморозить щеки, нос. Погодка штормовая. Ветер ярился и выл в корабельных трубах, пока Золотой Шлем и Стася перебирались по шаткому трапу с енисейского ледокола на военный корабль, сторожевик. «СКР-20» – намалевано было белой масляной, боцманской краской у него на борту, на корме. Стася взмахнула рукой, посылая капитану прощальный воздушный поцелуй. Она будет век помнить его соленую рыбу. Будет помнить эти колючие щеки: она прикоснулась однажды к ним нагой, без рукавицы, ладонью.

Они погрузились на сторожевик молча. Их особенно никто ни о чем не расспрашивал. Капитан сторожевика был иной, нежели на ледоколе. Высокий и угрюмый; поклажа лет давила его, пригибала плечи, он горбато сутулился, вдруг – резко – выпрямлялся. Он только спросил их: на Запад? На Запад. До границы с Норвегией? До первых скал Лапландии? Туда. И дальше. Мы дальше не идем. Мы ходим только в Русских водах. Какая же сейчас власть в России?.. А никакая. Война все преступленья на себя спишет. Царь наш убитый за нас на небесах всем Святым помолится. Узкие, жесткие стальные глаза капитана подозрительно ощупали светловолосую девчонку, укутанную в тряпицы и собачьи меха, что кочан. Как же нам дальше?.. Дальше – это куда?.. В Норвегию?.. В Англию. Почему ты так худо балакаешь по-русски?.. Ты не шпион?.. Золотой Шлем улыбнулся. А почему на тебе позолоченная шапка?.. Молчишь?.. Ну, молчи, молчи. Мне с твоим молчаньем детей не крестить. Доплывем до нейтральных вод – ссажу тебя на первую попавшуюся рыбачью скандинавскую лодчонку. Добирайся до своего Лондона как знаешь. Я не нарушу конвенции. Меня расстреляют без военно-полевого суда.

Ледовитый Океан колыхался под сторожевиком огромным и серым жирным тюленем. Стася, а ведь Океан страшней, чем река и море. Ты чувствуешь его мощь. Он качает тебя, как качал бы тебя на руках мужчина, любящий тебя. Любящий и целующий; и владеющий тобою всею. Заполняющий тебя всем собой – без остатка, до конца. Тот, под натиском чьего тела ты бы кричала от восторга, а он бы вонзался в тебя беспощадно, качал бы тебя – собой. И, устав любить тебя, он бы поднимал тебя и качал бы тебя на руках своих. Это твой мужчина, Стася. Где он?! У тебя был только Исупов. У тебя был полковник Исупов, потерявший разум, когда узнал, чья ты дочь. Он делал с тобой все, что делают с женщинами мужчины. Но ты осталась девочкой, девственницей, хоть и прободалась до крови твоя плоть, и была порвана морозная ледяная плева; и завесу в храме разодрали надвое. В тебе жило твое девство. Его никто еще не порушил. И вот Океан. О, как же властно и неодолимо он качает тебя.

Мужчина и женщина в любви – как в корабле… в шлюпке. Они спасаются от крушенья. Они качаются на волнах чуда и ужаса. Бог, ответь, будет ли с ней – так?! Или сторожевик подстрелят, прежде чем…

Их торпедировал вражеский корабль «Адмирал Шпеер», нагло вынырнувший из-за гребня мрачной белопенной волны. Серое чудовище, стальной Левиафан. Из хорды растут орудья; из хребта – пушечные кости. Она стояла на боцманской палубе, Золотой Шлем стоял рядом с ней. Нынче ночью он сел к ней, согнулся на корточках на полу перед ее изголовьем, приложился щекой к ее щеке. «Стасиа, буду тибе говориль всю прафда. Я из далекой страна. Я в тибья влюбил. Я знаю, кто – ты. Я тибья спасать до конца. Наш конец тут». Он кивнул на холодный Океан, голубыми – на сумрачном, сером – вспышками мечущийся под ныряющим килем. Чужой корабль подходил медленно, готовясь погубить. Сторожевик встопорщил зальделые борта орудьями. Господи, жалкие пушечки, старинные минометики! И этаким оружьем мы ведем Зимнюю Войну. И уже сколько лет. Но ведь времени нет, Стася. Времени нет. Молись кротко за врагов своих.

Она кинулась на шею Золотому Шлему, а серые рыбы торпед уже шли, уже вспарывали соленое брюхо Океана, уже вонзались в днище сторожевика, как мужик-насильник вонзается в жертву, и капитан надрывно вопил из рубки: «Огонь!.. Огонь, ребята!.. Всыплем им, пока мы еще живы!..» – а судно разламывалось надвое от торпедного удара, тонуло быстро и ужасающе просто, матросы взмахивали руками, уходя под воду, их рты глотали последний воздух, глаза вылезали из орбит. Матросиков, что в Бахте закупали с нею у охотников осетров и моченые помидоры, разорвало на кровавые, лохматые куски. Стася, Стася! Вот спасательный пояс, вот… Золотой Шлем трясущимися руками пялил на нее пробковый желтый пояс. Теперь и мне застегни. На спине. Завяжи!

Они не поняли, когда торпеды ухнули по сторожевику вдругорядь. Холодная вода сразу оказалась рядом, очень близко: под барахтающимися телами, под бьющимися руками, вокруг тяжелых, чугунных ног, тянущих ко дну. Он не успел стащить с нее валенки, с себя – сапоги. Пояса держали их на воде. «Адмирал Шпеер» застыл поодаль. Костистый, безжалостный морской зверь. Ты ударил Ангелов хвостом своим; ты разинул чудовищную пасть свою, но мы не убоялись тебя, и испытанье ледяной водой послано нам, чтоб мы восчувствовали сладость смерти от Тебя, Господи, в пучине безмерного Океана Твоего. Стася била руками по воде. Ее ноги цепенели. Ее одеревеневшие губы повторяли молитву: Господи, Владыко живота моего. Спаси врагов. Спаси врагов.

Золотой Шлем подплыл к ней одним усильем, страшным рывком – он не мог плыть, его руки и ноги не шевелились. Он выдохнул, и пар, исшедший из его посинелых губ, обволок ее лицо тепло и любовно: последней жизнью. Милый! Я никогда не стану Царицей. Я буду Царицей Морскою. Она видела близко его леденеющие глаза. Золотой Шлем торчал на его голове, как золотая луковица, и из-под металла выпрастывались на лоб и виски клочки жалкого утепленья – пакля, шерсть, вата. Стася отчаянно заплескалась во льдах, как огромная рыба. Он подплыл к ней ближе, улыбнулся, как оскалился – губы уже застывали – и уцепился за ее еще живые, еще сгибающиеся руки, намертво впился в пальцы и запястья. Успел.

Так их и вытащили на борт англичане. Счастье, что английские суда строго прочесывали здесь воды. Торпеды гуляли под водой, как гуляют треска и зубатка. Спасенным разжимали зубы ножом, чтобы влить в рот спирт. Что вы, ребята, виски тащите!.. им живой спирт нужен. Потрясите врачей!.. Уже потрясли: на вот, отлей из мензуры. Матросня беззлобно переругивалась. Какая отличная девчонка, и что она только делала в море. А мужик!.. гляди, что у него на башке. Золотой котел. Русские моряки варили в нем акулью уху. Ха!.. Хорошо, в холодных водах нет акул. Иначе… мы бы прошли ватерлинией аккурат по красной водичке. Только и всего. Эй, братцы, девка открыла глаза!.. А мужик не дрыгнет ногой. Он дышит?.. Не дышит. Влей ему еще в рот каплю рому. Эка спохватился!.. ром Длинный Джек давно уж весь вылакал… разве на донышке…

Чтобы согреть заледенелые тела, Стасю и Золотой Шлем завернули в сухую парашютную ткань. На английском эсминце для неведомо каких целей хранился запас парашютов. Матросы недрогнувшей рукой распотрошили парашют и закутали русских утопленников. Девочка отошла, тяжело дышала. Похоже, намечается двустороннее крупозное. А мужик?.. Да отстаньте вы с вашим мужиком. Ты лучше золотую каску у него с головы сдерни. Он тебя, очнется, сам как следует вздернет. На фок-мачте. Он не очнется. Он не очнется, говорят тебе!

Ты, сучонок вонючий. Ты что это смертный приговор человеку подписываешь. Ну, пырни его лучше ножом. За жизнь надо драться! Всегда! И за… чужую?.. Ты Евангелие читал?.. В детстве. Мамка читала вслух. Я… ничего не помню. Возлюби его как самого себя, дурак! Лей ему в рот спирт! Лей!

А я раздел девчонку до рубашки… гляжу – у нее на пузе…

Заткнись. Молчи о том, что у нее на брюхе! Что?! Проказа?! Лепра?!

Ро… родинка…

Она очнулась и огляделась. Горячо пахло машинным маслом. Для сугрева их, завернутых в парашютные отрезы, положили в машинном отделеньи, где было жарче всего. Угли горели и перекатывались в топках. Красное буйство пламени лезло из черных железных дверей, пыхало из щелей, ударяло из круглых дыр – продухов. Она привстала на локтях, стала выкарабкиваться из тягучего слоистого шелка. Дышала с хрипом, с присвистом. Человек, закутанный в солнечный шелк рядом с ней, лежал тихо, молчал.