Зинзивер
Шрифт:
Вначале зал негодующе загудел, потом разразился злобно-ехидными репликами с мест: "Это что - натурпродукт?! Давай еще предложи оброк квашеной капустой или солеными огурцами! Ишь, умник - "Книга книг", а сам какую материю подсовывает?! Художник и ханыга-сквалыга - это одно и то же, вот что пусть запишет в своей голове!.. Предлагаю "Книгу книг" и заводского художника исключить из литкружка!.."
– То-ва-ри-щи!
– вмешался я, постучав по графину.
– Не забывайте, что писатели всегда были гуманистами. Название "Книга книг" очень ответственное, но оно войдет в конкурс на общих основаниях, еще будет время отклонить его при обсуждении. А исключать товарища за предложение натурпродукта нехорошо. Ну предложил человек из благих намерений сапоги всмятку, ну и что, с кем не бывает?
Особенно хорошо подействовали на зал "сапоги всмятку", они были восприняты как адекватная мера, на корню зарубившая и "натурпродукт", и "Книгу книг".
Другое дело - название "Ванька - встань-ка!", которое я записал так, как если бы записывал название знаменитой игрушки, то есть через дефис. Увы, я не понял основного замысла, а уловил лишь тонкий намек, потому что, как объяснил автор:
– Главное в этом названии - нас, как Ванек, редакторы не пускают, валят с ног, гнобят, а мы своими нестандартными произведениями как бы тычками вбок: Ванька, вставай! Нечего разлеживаться - опять гнобят!
По одобрительному гулу собрания, по которому я настраивался, как по камертону, понял, что разъяснение понравилось моим литераторам и "Ванька встань-ка!" при обсуждении наверняка войдет в десятку лучших названий. То же самое произошло и с названием "По Сеньке - шапка".
– Всякий, кто возьмет книгу, подумает: что-то плохое в ней, недостойное. По Сеньке в кавычках подумает, от пословицы прикинет, но для нас-то это хорошо, на плохое большинство людей азартней клюет. Зато потом, когда прочитает книгу, скажет: "О, вот оно в чем дело, шапка-то на Сеньке не простая, а из драгметалла, вся в изумрудах. Да и сам Сенька каков?! Ему палец в рот не клади... Да-а, по-умному, мозговито все здесь представлено".
– Что-то вроде... "По Сенеке - шапка", - подсказал я.
Автор одернул меня:
– Еще раз повторяю для всех глухих, - обидчиво повысив голос, сказал он.
– По Сеньке, по Сеньке - шапка!
Разъяснение было принято безоговорочно, единственное - внесли корректив: книга хотя и одна, авторов-то много, неувязка получится. Решили, что точнее было бы назвать ее во множественном числе - "По Сенькам - шапки". Но тут, наученный непониманием и стычкой по "неземным звездам", заартачился я, отказался исправлять название.
– Авторство - святое дело!
– сказал я, подняв вверх указательный палец.
Не знаю, чем объяснить, но с удивительной быстротой я перенимал и усваивал не только лексику, но и глубокомысленные жесты своих подопечных.
– Авторство есть интеллектуальная собственность, которая во всех цивилизованных странах охраняется законом как патентованное изобретение. Только автор, только он имеет право на корректировку своего детища, в данном случае - оригинального названия, - строго сказал я.
После моих слов автор вначале застеснялся, а потом возгордился так, что литобъединенцам пришлось немало поусердствовать, чтобы он согласился откорректировать название. Наконец из зала крикнули, что уломали собственника, что он согласен, пусть будет "По Сенькам - шапки". Я сделал вид, что не поверил услышанному. Тогда поднялся сам автор и, конфузясь и извиняясь, подтвердил, что можно записать во множественном числе, потому что его уже обзывают "проклятым частным собственником" и угрожают, мол, ему нечего делать в коллективной книге.
– Ну что ж, по-своему они правы, - заключил я и объявил, что записал "По Сенькам - шапки".
В ответ в партере радостно загомонили, кое-где даже раздались победные аплодисменты.
В общем, заседание литобъединения проходило настолько живо, что никто, в том числе и я, не замечал времени. Полный контакт зала и президиума не нарушался, даже когда мои помощники, орудующие в партере, вынужденно отвлекали меня: поднимались на сцену с раздутыми от денег карманами и отдавали выручку, что называется, из кармана в карман.
Дело в том, что подкожные рубли, трешки, пятерки (десяток, двадцатипяток, пятидесяток и тем более сторублевок, разумеется, не было) по своим физическим свойствам сильно отличаются от нормальных денег. Для уяснения отличия сложите любой казначейский билет так, чтобы он был величиною с ноготь. Затем вставьте этот билет в брючный "пистончик" для карманных часов или под внутреннюю стельку туфли, потом через месяц, а то и два вытащите его и разверните. Перед вами во всей своей форме, а точнее, бесформенности предстанет подкожная единица.
Какие-то лохмато-раздутые, пузырящиеся и шевелящиеся, как живые, они настолько сильно поражали воображение, что даже мои видавшие виды литераторы, впервые узрев их в большом количестве, были потрясены настолько, что на какое-то время оцепенели.
Виновником этого стал староста, точнее - его щепетильность. Когда в первый раз, важно постукивая палкой, он поднялся на сцену и, чтобы ни у кого не было сомнений в его честности, демонстративно положил на стол подкожные деньги, пухлая пачка, которую он вот только что держал в руке, повела себя на столе как-то не так, ненормально. То есть на глазах превратилась в шевелящуюся кучу, которая, пузырясь, расползалась во все стороны. Причем не только общей массой, но и отдельными, обгоняющими друг друга ассигнациями.
– Смотри-ка, как гусеницы прямо, - подивился староста, а из очнувшегося зала кто-то крикнул в сердцах:
– Господи, да хватайте же их, вон уже под столом ползают!
Человек десять вскочили с первого ряда, подбежали к сцене, но староста остановил их.
– Стъять!
– властно отрубил он и, отбросив палку, кинулся ничком на стол.
Он обеими руками подгребал под себя расползающиеся купюры, и это было ужасное зрелище. Потому что деньги продолжали шевелиться в его взъерошенной бороде, и казалось, что он их жует.
Я бросился под стол, и вовремя. Несколько подкожных трешек, подталкивая друг дружку, наползали на рампу, а одна со стайкой "рваных", словно с утятами, пересекла заднюю часть сцены, норовя ускользнуть за кулисы.
После этого нервного случая никто не выказывал неудовольствия тем, что приходилось изредка прерываться для приема денег. Напротив, слушатели сами напряженно затихали, а чаще подсказывали, как надо действовать, чтобы избежать новой оплошности. В особенности их подсказки пригодились, когда все карманы пиджака и брюк были туго набиты и я растерялся, не зная, куда девать поступающие деньги.