Чтение онлайн

В 1765 году Вольное экономическое общество, созданное Екатериной для развития сельского хозяйства, затеяло международный конкурс на тему прав крестьянства. (Характерно, что устроителем была заявлена не высшая власть). Объявили солидную премию за лучший трактат, и в конкурсе приняли участие более 160 авторов, почти сплошь иностранцы, в том числе самые именитые — Вольтер и очень модный тогда писатель Жан-Франсуа Мармонтель, но золотую медаль получило рассуждение малоизвестного французского юриста Беарда де ль'Аббея. Автор писал, что хотя человеческое достоинство и государственная польза безусловно требуют освобождения крестьян и наделения их собственной землей, но поспешать с этим так же опасно, как спускать с цепи неприрученного медведя. Прежде нужно воспитать рабов, постепенно приучить их к восприятию свободы, а на это потребно время.

Такая логика была Екатерине хорошо понятна. По-видимому, она пришла к тем же выводам. И отступилась. В тогдашней России отмена крепостничества неминуемо привела бы в лучшем случае к очередному перевороту, в худшем — к тотальному коллапсу. Весь государственный механизм империи держался только на дворянстве, а оно на утрату главного своего источника существования, крепостного труда, никогда не согласилось бы. Екатерина твердо для себя решила, что при ее жизни рабство отменено быть не может — и закрыла для себя эту тему.

Другим прогрессивным начинанием, которое императрица с большим сожалением отменила, был эксперимент с журналистикой — чем-то в прежней России совершенно невообразимым.

Следуя европейской моде, Екатерина пожелала завести и у себя в стране периодическую печать. Пример подала сама, начав выпускать журнал «Всякая всячина» — вроде бы анонимно, но особенным секретом ее участие не являлось. Журнал называл себя сатирическим и обличал общественные пороки, впрочем, в основном сетуя на недостатки человеческой натуры, нежели на злоупотребления должностных лиц. Пример оказался заразительным. Немедленно возникло множество других изданий, уже самопроизвольно. Включился всегдашний алгоритм либеральной «оттепели». Вскоре некоторые журналы стали по-настоящему острыми, осмеливаясь критиковать российские суды и даже крепостное право. Екатерина не сразу поняла опасность этого явления и поначалу охотно включилась в новую игру — принялась под псевдонимом полемизировать с критиками. Те, делая вид, что не знают, с кем спорят, начали позволять себе дерзости. Лишь теперь Екатерина сообразила, что независимая пресса разрушает са-кральность высшей власти, а это чревато потрясениями, и непочтительные журналы были закрыты.

В 1787 году, умудренная опытом, царица раздраженно пишет: «В одно и то же время хотят образовать третье сословие, развить иностранную торговлю, открыть всевозможные фабрики, расширить земледелие, выпустить новые ассигнации, поднять цену бумаге, основать города, заселить пустыни, покрыть Черное море новым флотом, завоевать соседнюю страну, поработить другую и распространить свое влияние по всей Европе. Без сомнения, это значит предпринимать слишком многое». Правительнице приходилось определять приоритеты, руководствуясь прежде всего практичностью и осторожностью. За 34 года правления она совершила много великого, но не много «благого».

Впрочем ей принадлежит одна благая, хоть и совсем не демократическая новация, сильно изменившая стиль российского самодержавия. Начиная с Екатерины оно меняет свой «имидж» и инструменты стимулирования — применительно не ко всему населению, а к высшей его прослойке, дворянству, что было напрямую связано с переводом государства в «корпоративный» монархически-дворянский формат. И само это преобразование, и смена стиля тоже были продиктованы обстоятельствами, исходили из реалистичного представления о состоянии страны.

До Екатерины царская власть прежде всего внушала трепет и добивалась повиновения, пугая непокорных и нерадивых карами. При Екатерине особа монарха стала восприниматься прежде всего как некое солнце, изливающее золотые лучи на всякого, кто удостоится августейшего внимания. Государыня была великодушна, милостива и щедра. Она награждала, возвышала и возносила — а карали при необходимости другие. Екатерина говорила, что мечтает вывести из употребления старинную русскую поговорку «Близ царя — близ смерти» и заменить ее другой: «Близ царицы — близ счастья». И это ей вполне удалось.

Поистине революционным для российской высшей власти стало открытие, что при управлении пряник много эффективнее кнута. Человек лучше работает не когда его запугивают, тем самым подавляя инициативность, а когда его поощряют. «Мое правило хвалить громко вслух и бранить тихо, на ушко», — говорила Екатерина, которая была незаурядным психологом.

Но были в биографии Екатерины совсем не благостные, черные страницы. Всё из той же приверженности реалиям политической необходимости императрица, если требовалось, не останавливалась и перед преступлениями. Ее низложенный супруг Петр был убит если не по прямому приказу жены, то по ее молчаливому указанию: она назначила ему в тюремщики людей, которые твердо знали, чего от них ждет Екатерина, и выполнили ее желание. Другим кровавым преступлением стало убийство заточенного в крепость Ивана V, который успел процарствовать в пеленках один год, прежде чем свергли его мать-регентшу. У тюремщиков, выбранных на свою должность за исполнительность, имелась высочайшая инструкция умертвить узника, если возникнет риск его освобождения. И они приказ выполнили, когда заговорщики попытались спасти юношу. Неблагостно выглядела и проведенная в 1774 году операция по похищению из Италии княжны Таракановой — самозванки, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы и заявлявшей права на российский престол. Девушку обманом заманили на корабль, увезли в Россию, и там она с подозрительной быстротой скончалась в темнице.

Разительная трансформация Екатерины в 1790-е годы, когда она из ученицы Вольтера и Дидро превратилась в архиреакционерку, тоже имела совершенно рациональные причины.

Изменилась реальность — изменилась и Екатерина. Ее привела в ужас и панику французская революция.

Путь, пройденный Екатериной, можно проиллюстрировать двумя цитатами.

Первая относится к 1760-м годам: «Свобода, душа всего, без тебя все мертво. Я хочу, чтобы повиновались законам, но не рабов. Я хочу общей цели делать счастливыми, но вовсе не своенравия, не чудачества и не тирании, которые с нею несовместимы».

Вторая — к 1790-м: «Столь великая империя, как Россия, погибла бы, если бы в ней установлен был иной образ правления, чем деспотический, потому что только он один может с необходимой скоростью пособить в нуждах отдаленных губерний, всякая же иная форма парализует своей волокитой деятельность, дающую всему жизнь». Это классическое обоснование «ордынской» государственной модели. Великая просветительница превратилась в великую ханшу.

Александр в романтическом возрасте. Литография 1804 г.

Сюжетно правление Александра I похоже на правление Екатерины: такое же либеральное начало и такой же реакционный финал, да и причины этой эволюции или скорее деградации остались прежними — сознание, что российское государство не готово к введению свобод. (Под конец царствования Александр станет думать, что оно с ними вообще несовместимо — и будет прав). Однако внутренний склад у Екатерины и ее внука был совершенно разный, что сказалось и на жизни России. Александр был не реалист, а идеалист, то есть не примерял идеи к реальности, а наоборот испытывал реальность идеями. И когда идея экзамена не выдерживала, у царя не просто менялись политические планы, а рушилось всё мировоззрение, после чего держава начинала двигаться в совсем другую, а то и в противоположную сторону.

Из-за резких смен курса современники считали Александра лицемером и лицедеем, но ошибались. Это был человек рефлексирующий и страдающий — в отличие от гедонистки Екатерины, сетовавшей на несовершенства мира, но не портившей себе ими настроение.

В семнадцать лет он страдал из-за того, что бабушка-императрица хочет сделать его своим наследником, и составлял прожекты бегства в Америку, где он и его юная жена будут «свободны и счастливы, и про нас больше не услышат». В девятнадцать лет писал: «Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения) поселиться с женою на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и в изучении природы».