Чтение онлайн

Энрике подошел к стеллажу.

В отраженном свете его худое лицо приобрело чеканность барельефа; глаза глядели не мигая, и черные волосы мягкими волнами ниспадали на плечи.

Повернувшись ко мне, он улыбнулся:

— Знаешь, здесь есть хорошие книги.

— Да, ходовые.

— Интересно, сколько прошло?

— С полчаса.

Я присел на край стола, стоявшего неподалеку от двери, в центре комнаты. Энрике последовал моему примеру. Мы оба устали. Сумрачная тишина будоражила, располагала к долгим воспоминаниям.

— Скажи, что у вас случилось с Элеонорой?

— Не знаю. А ты помнишь? Она дарила мне цветы.

— Ну?

— Потом она мне писала письма. Странно. Когда любишь, всегда знаешь, о чем думает другой. Как-то вечером, в воскресенье, она шла по улице, а я… я шел ей навстречу. Мы поравнялись, и она… странно… даже не глядя, протянула мне письмо. Она была в платье цвета чайной розы, и — птицы пели…

— О чем вы говорили?

— Так, ни о чем… Она сказала, что будет ждать… понимаешь? Будет ждать, пока мы вырастем.

— Благоразумно.

— Она такая серьезная, Энрике! Ты бы знал. Я стоял у решетки, тогда, вечером. Она молчала… только смотрела иногда, так… я чуть не плакал… мы оба молчали… да и о чем говорить?

— Такова жизнь, — сказал Энрике. — Ладно, пошли посмотрим книги. А как тебе Лусьо? Иногда он меня просто бесит. Скользкий тип.

— Интересно, где ключи?

— В столе — где ж еще.

Перерыв стол, мы нашли ключи в одном из ящиков.

Ключ со скрежетом повернулся в замке, и мы приступили к отбору.

Мы пролистывали тома, и Энрике, отчасти сведущий в ценах, изрекал: «Стоит столько-то» или: «Ничего не стоит».

— «Золотые горы».

— Это изделие разошлось. Любому продашь за десятку.

— «Эволюция материи» Лебона[8]. Иллюстрированное.

— Оставь для меня, — сказал Энрике.

— Рукете. «Органическая и неорганическая химия».

— Клади к остальным.

— «Исчисление бесконечно малых».

— Это высшая математика. Наверное, дорогая.

— А это?

— Как называется?

— Шарль Бодлер. Биография.

— Ну-ка, покажи.

— Похоже на справочник. Барахло.

Я наугад раскрыл книгу.

— Тут стихи.

— Стихи?

Я прочитал вслух несколько строк:

Я люблю тебя так, как ночной небосвод…

Мой рассудок тебя никогда не поймет,

О, печали сосуд, о, загадка немая!

«Элеонора, — подумал я, — Элеонора».

И в атаку бросаюсь я, жаден и груб,

Как ватага червей на бесчувственный труп

[9]

.

— Потрясающе, слушай. Эту я беру себе.

— Ладно, пока я укладываю книги, займись лампочками.

— А где фонарик?

— Неси его сюда.

Я принес фонарик. Мы работали молча, только огромные тени скользили по полу и потолку, искаженные прятавшейся по углам темнотой. Привычное ощущение опасности не стесняло движений.

Энрике просматривал книги и складывал их на столе. Едва я успел упаковать лампочки, как в коридоре послышались шаги Лусьо.

Лицо его, искаженное ужасом, было покрыто крупными каплями пота.

— Там человек… идет сюда… гаси.

Энрике удивленно взглянул на него и непроизвольно выключил фонарик; я в испуге схватился за лом, брошенный у стола. Ледяной обруч ужаса сжал виски.

Кто-то поднимался по лестнице неверными шагами.

Достигший апогея страх вдруг преобразил меня.

Я уже не был просто мальчишкой, искателем приключений; нервы напряглись, тело, подвластное преступному инстинкту, застыло грозным изваянием, окаменело сведенное судорогой, подобралось в предчувствии опасности.

— Кто это? — выдохнул Энрике.

Лусьо пихнул его локтем.

Шаги приблизились; звук их отдавался в ушах, и дрожи барабанных перепонок вторило гулкое биение крови.

Выпрямившись, я занес лом над головой, готовый обрушить удар, готовый ко всему… и в то же время мои чувства с необычайным проворством и как бы на ощупь определяли физиономию каждого звука, его происхождение, стараясь представить внутреннее состояние того, кто их производил.

С головокружительной быстротой проносились безотчетные мысли: «Все ближе… ничего не заметил… иначе ступал бы не так… шаркает… подозревай он, не стучал бы каблуками… держался бы иначе… вслушивался, вглядывался… шел бы на цыпочках… нет, он спокоен».

Вдруг хриплый голос затянул с пьяным надрывом:

Ах, в день несчастливый я встретил тебя,

голубка, голубка.

Невнятное пение оборвалось так же резко, как началось.

«Он заметил… нет… да… нет… ну», — мне казалось, что сердце разорвется, с такой силой стучала в висках кровь.

Войдя в коридор, незнакомец затянул снова:

Голубка, голубка…

— Энрике, — прошептал я. — Энрике.

Мне никто не ответил.

В коридоре рыгнули; пахнуло перегарной кислятиной.

— Он пьян, — шепнул Энрике. — Зайдет сюда, заткнем глотку.

Пришелец удалялся, с трудом передвигая ноги. На повороте он остановился, долго возился с упрямым замком, пока наконец дверь шумно не захлопнулась за ним.

— Уф, пронесло!

— А ты, Лусьо… что молчишь?

— От радости, дружище, от радости.

— Как ты его заметил?

— Я сидел на лестнице, вот так. И вдруг — слышу шум. Высовываюсь и вижу — кто-то открывает калитку. Бамбино! Берет за живое!

— Смотри, как бы он нас не учуял.

— Я его успокою, — сказал Энрике.

— Что будем делать?

— Что делать? Пойдем, я думаю — хватит.

Мы спускались на цыпочках, улыбаясь. Лусьо нес пакет лампочек. Энрике и я — два тяжелых узла с книгами. Вдруг, непонятно почему, я вспомнил о ярком солнечном свете и тихо рассмеялся.

— Что смеешься? — мрачно спросил Энрике.

— Просто так.

— Как бы не наткнуться на фараонов.

— Нет, тут спокойно.

— Ты это уже говорил.