Чтение онлайн

Я точно знаю, что она имеет в виду: я унесу с собой в могилу скорбь по материнской любви, которой никогда и не было, вместе с несбыточным желанием родиться у кого-то другого.

Дочь, которая является единственным ребенком, несет особое бремя, поскольку у нее нет брата или сестры, которые могли бы помочь ей оценить реальность и адекватность своих эмоций по отношению к родителю. Она с большей вероятностью почувствует, что несет ответственность за поведение своей матери. Как сказала мне одна женщина: «Я действительно думаю, что я была бы другой, если бы у меня была сестра, потому что у меня был бы буфер, который мог бы помочь мне или обсудить проживаемый опыт, или отвлечься от выходок моей матери». Другой единственный ребенок – Сара, ей пятьдесят два года, она художница и писательница, которая теперь живет в Висконсине со своей группой, в двух тысячах миль от того места, где выросла. Она ушла из дома в возрасте восемнадцати лет, когда поступила в колледж, и никогда не возвращалась. «У меня была стратегия ухода, – сухо говорит она, – с тех пор как я была маленькой». У нее нет детей, объясняет она это так: «Я обещала себе, что у меня никогда не будет детей, пока я не смогу понять, как воспитывать их лучше, чем моя мама воспитывала меня». Ее ранний опыт может вызвать приступ клаустрофобии: ее мать душила заботой, контролировала, и в то же время ей невозможно было угодить. Оба ее родителя были младшими из двенадцати братьев и сестер, а мать воспитывалась главным образом старшими братом и сестрой, потому что собственная мать игнорировала ее.

Большинство ранних воспоминаний Сары о том, что ее контролируют и ограничивают – заставляют сидеть в кресле, пока мать готовит ужин, и велят не говорить, чтобы не отвлекать ее или «не мешать ей». Ее мать не хотела, чтобы она помогала, и, в редких случаях, когда она это делала, критиковала все, что делала Сара. «Мне казалось, что за мной всегда наблюдают», – говорит Сара. Если она не съедала все содержимое тарелки за ужином, то тарелка отправлялась в холодильник, где становилась завтраком Сары, или обедом, если необходимо. «Я чувствовала, как будто на самом деле не существовала, и я привыкла жить под радаром», – говорит она мне. «У меня была насыщенная фантазия – в комплекте с воображаемыми братьями и сестрами, друзьями и животными. Когда мне было пять, мы переехали в новый дом, и мама выбросила все мои плюшевые игрушки. Я заменила их воображаемыми, а позже – воображаемыми сценариями о том, как мои родители на самом деле не были моими родителями и что мои настоящие родители придут за мной когда-нибудь». Когда она подросла, ей стали запрещать играть с другими детьми. Это объяснялось, как она мне говорит, соображениями безопасности и подстраховки, как и другие запреты. Чтение стало для нее источником ощущения безопасности еще в раннем возрасте. Оно было способом спрятаться от окружающего мира и в подростковом возрасте, когда она открыла для себя научную фантастику. Но отец Сары побудил ее посвятить время школе. «И это, – говорит она, – спасло меня. Не думаю, что отец действительно знал о том, как мать обращалась со мной – дом был ее доменом, а работа – его, но он дал мне ту поддержку и вдохновение, которое в конечном итоге позволило мне получить стипендию в хорошем колледже подальше от дома».

«Она могла быть откровенной и дальновидной, совсем не такой, какой была со мной, и это ощущалось очень странно. Как она могла быть такой милой на публике и тогда такой злой для меня? Это заставляло меня чувствовать себя сумасшедшей. Я помню, как однажды у меня в гостях был кто-то, и мать пекла печенье – то, чего она никогда не делала, – и то, как все это казалось таким нормальным, как будто она делала это каждый день, как любая другая мать, делало это еще безумнее». Отец Сары умер, когда она была на первом курсе колледжа, и Сара, как она сама говорит, «ушла в самостоятельно выбранную семью». Когда я спрашиваю, как ее отношения с матерью повлияли на формирование ее личности, ее вдумчивый ответ подчеркивает, как детский опыт формирует всех нас как очевидными, так и не очень, способами: «Оглядываясь назад с позиции взрослой, я понимаю, что некоторые из детских привычек остались со мной, иногда в более скрытой форме. Когда я была связана с театром, я работала над освещением, освещая других, но оставалась за кадром, подальше от центра внимания. Как художник, я в основном играю роль наблюдателя даже сейчас, я отделена от мира объективом камеры. Но богатый внутренний диалог, который я использовала, чтобы пережить свое детство, до сих пор очень мне помогает».

Иногда брат или сестра, разделяющие опыт, который переживает дочь, могут быть источником утешения и поддержки. В своей книге «Сестринский узел» [13] Терри Аптер пишет: «Ссоры, которые у каждого из нас были с матерью, грозили эмоционально раздавить нас; но вместе, делясь друг с другом и оказывая поддержку, мы делали так, что они становились терпимыми. Нам было с кем обсудить то, что мы не понимали». Различая разговоры между подружками и сестрами, Аптер отмечает: «При всех семейных жалобах, обсуждаемых в кругу подружек, есть вещи, которые часто сказать нельзя. С моей сестрой мы могли говорить и жаловаться, никогда не боясь социального осуждения или того, что скажем что-то не то. Моя сестра никогда бы не сказала кому-то другому в насмешке или пренебрежении: “У нее самая ужасная мать”».

Но родственные отношения могут также формироваться динамикой между нелюбимой матерью и ее дочерью, особенно когда мать разделяет своих детей, проявляя любовь и внимание к одному, но не к другому. Во многих семьях такая динамика ослабляет родственные связи. Однако в других семьях, особенно в тех случаях, когда между братьями и сестрами достаточная разница в возрасте и оба ребенка не чувствуют материнской любви, родные братья и сестры могут сблизиться как раз на этой почве. Исследования подтверждают, что некоторые из наиболее интенсивных родственных связей могут быть сформированы, когда мать или отец либо оба родителя постоянно недоступны или не живут с детьми. Злые матери часто являются дочерями таких же злых или равнодушных матерей. Не исключение и моя мать – негативная манера поведения, передаваемая из поколения в поколение, без попыток ее объяснить и проанализировать. За последние сорок лет теория привязанности, которая началась с наблюдения за матерями обезьян и их потомством, а затем расширилась до человеческих матерей и младенцев, дала понятное объяснение тому, почему некоторые семьи порождают материнскую линию боли. «Призраки в яслях» – это фраза, придуманная доктором Сельмой Фрайберг в 1970-х годах для описания того, как поколение за поколением женщин должны были повторять одни и те же модели поведения матери, независимо от того, насколько искренне они хотели воспитывать своих детей иначе чем их матери. Как писал Фрайберг, «хотя ни одному из них не было выдано приглашения, призраки приходят жить к вам и репетируют заезженные семейные сценарии».

Модели взаимоотношений в семьях устойчивы именно потому, что они установлены как на поведенческом, так и на физическом уровне. Исследования по развитию мозга и формированию эго в младенчестве и детстве подтвердили основные принципы теории привязанности и расширили ее. Изучая взаимодействие младенцев со своими матерями в строго контролируемых лабораторных условиях, Мэри Эйнсворт смогла классифицировать тип отношений, которыми ребенок пользовался со своей матерью или опекуном, как «надежно привязанный» или «неуверенно привязанный». Используемая модель, так называемая необычная ситуация, была относительно простой, и ее результаты были дублированы в сотнях исследований с тех пор. Мать и младенец приходят в лабораторию вместе. В течение короткого периода времени мать отходит, оставляя малыша со взрослым, который проявляет заботу, но при этом является чужим для ребенка. То, что происходит по возвращении матери, становится центром дальнейшего изучения. Как и ожидалось, большинство детей вели себя как дети, за которыми Мэри Эйнсворт уже наблюдала; они были расстроены отсутствием своих матерей и сразу же утешались, когда те возвращались. Эти дети бежали к своим мамам, буквально бросались к ним на руки и смотрели им в глаза, восстанавливая как физический, так и психологический контакт. Но, к удивлению Эйнсворт, некоторые дети вели себя не так. Некоторые из них чувствовали себя неуютно, когда их матери были с ними, проявляли небольшое беспокойство, когда матери уходили, и не получали утешения, когда те возвращались. Другие не испытывали эмоций, когда их матери уходили и по возвращении избегали всяких контактов с ними. Первой группой детей были те, кого называли «надежно привязанными». Их матерями были женщины, которые понимают нужды своих детей и способны реагировать на их эмоциональные и физические потребности на постоянной основе. Через призму развития мозга Дэниел Дж. Сигел, доктор медицинских наук, и Мэри Хартцелл, также доктор медицинских наук, объясняют, что привязанность – это система, которая эволюционировала в мозгу, чтобы сохранить безопасность детей на время взросления. Привязанность имеет три эффекта: во-первых, она позволяет ребенку искать близость к родителю; во-вторых, идти к родителю за утешением во времена бедствия; и, в-третьих, интернализируют отношения с матерью в качестве внутренней модели защищенности. Именно это понимание «защищенности» будет служить образцом для построения дружеских и любых других отношений во взрослой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.