Чтение онлайн

Разве мир такое прощает? Но, даже зная это, разве мы можем делать их хуже?

От любви к ИскИнам Алик-Хамло наделяет каждого из них индивидуальной чёрточкой, как правило, прописывая пару-другую особых строчек в системный код. Отсюда берут начало желание Рыжика научиться забавно шутить, менторский тон Мисси, нашей бухгалтерши (да, она — ИскИн, а что?), наивное кокетство Маленькой Долли, и прочие пунктики наших детей. Каждый ИскИн уникален и так, но эксперименты Алика делают их по-человечески особенными.

Алик — гений. Спецслужбы сперва пытались его перекупить, потом устроили на него полдюжины покушений. Отступились, когда мы закончили работу над Гердами-Гербертами — с этими ребятами и спецам не справиться.

Герда и Герберт — близнецы, у них сходные скульпты, похожие тела и одинаковый набор функций. Это наши лучшие телохранители, шедевральные. Вторая наша Герда служит горничной первой леди — ни много ни мало. Ей можно многое доверить. А первого Герберта Алик сделал себе.

Больше всего наши суперы похожи на недокормленных студентов: у них тощие и угловатые фигуры подростков, интеллигентные большеглазые мордашки с острыми носами и постоянным наивно-растерянным выражением. Обычно мы надеваем на них очки для пущего попадания в образ. Этих Галатей никто и никогда не распознаёт с первого взгляда; Алик спокойно приходил на конференции специалистов по нейропрограммированию и сетевой безопасности в сопровождении Герберта, который выглядел, как его ассистент, лаборант или что-то в таком роде. На электронную начинку Гербертова тела почти любой вахтёр реагирует так: «Молодой человек, напоминаю, что ни мобильным телефоном, ни планшетом в зале пользоваться нельзя».

Ну, на самолёт, конечно, так не пройдёшь. Сканер в аэропорту высветит скелет из нашего фирменного сплава, прочный и упругий; юнец, способный выдержать нагрузку тонны в полторы-две — это переборчик…

Впрочем, когда детки разбирали завалы после землетрясения в посёлке геологов, Герберт и две с половиной держал, минут шесть, пока не распилили арматуру и не освободили людей… Удивительно, что нас зовут сравнительно редко.

Моя мечта с давних времён — работать на спасателей. Я предлагал и так, и сяк. Сулил сумасшедшие скидки. Чем только не обольщал. Но… звать — зовут, а покупать — не покупают. «Они дорогие, обслуживание сложное…» Министр по чрезвычайным ситуациям вряд ли не располагает средствами; скорее, чует где-то рядом зловещую долину.

— Детки делают успехи, — говорит Алик-Хамло после приветствия. — Мы попробовали новый алгоритм; его бы могли купить копы, если бы не были такими чокнутыми консерваторами.

— На стандартной полицейской машине твои программы не пойдут, — говорю я.

— А от нестандартной они кирпичами гадят…

ИскИны печально прислушиваются к разговору. От Кевина потенциальный владелец отказался, когда увидел его в действительности, а не на мониторе. «Боже, он же громадный и ужасный!» — интересно, этот человек представлял себе меха-телохрана в виде феечки с крылышками, ростом с пупсика? С Маленькой Долли вышло ещё печальнее: уже заплативший за неё господин, казавшийся вполне здравомыслящим, наконец, увидев Галатею, ущипнул её за грудь и сально захихикал. Ну да, она у нас — подросточек, Маленькая Долли, очень красивая и стильная машина. Вечная старшеклассница — этакая секретарша-стажёр: навыки делопроизодства, бухгалтерии, медицины, защита владельца на уровне второго поколения… но ИскИн не рассчитан на озабоченных мерзавцев. Долли, глядя в глаза заказчику, объяснила с той дивной иронией, которой наши мехи моментом обучаются, что в этой части её корпуса нет осязательных рецепторов, и что ей кажется странным такой способ знакомства. Заказчик потребовал немедленно вернуть деньги: «Я что, платил за машину, которая будет умничать?!» — и мы вернули без звука. И у меня камень с души свалился.

А новый тоже имеет в виду Маленькую Долли… И у меня снова душа не на месте, будто собираюсь знакомить с «почтенным господином» дочку или сестрёнку.

А Долли — в футболке и миниюбке. И я велю ей надеть джинсы и свитер, во избежание.

Мы идём дальше. Я любуюсь на корпуса Галатей на сборочном стенде, ещё не покрытые псевдодермой. Они прекрасны

В сборочном цехе — перерыв. Инженер нейромонтажа Жан-Южанин развлекается, мучая нового, недель двух от роду, Ланса, эффектного бледного брюнета с местной кличкой Аристократ, экзистенциональными вопросами:

— И всё же, что ты такое, Ланс? Вот «я, Ланс» — это что?

— Мех-Галатея, — чуть удивлённо отвечает Ланс. — Модификат «Ланс», третьего поколения, номер процессора ВР-546879…

Жана это не удовлетворяет.

— Да я не об этом! Как ты себя ощущаешь?

— С помощью тактильных рецепторов, вестибулярного блока и проприоцепции, — объясняет Ланс охотно.

Нейромонтажники хихикают. Жан сдаётся.

— Ну, хорошо… Когда ты себя осознал, тебя удивило, что мир так велик? О! Добрый день, босс.

Я смеюсь.

— Он же не человеческий младенец…

— Здравствуйте, босс, — говорит мне Ланс и отвечает Жану. — В тот момент я не мог достоверно определить величину мира. Я осознал себя в кабинете Альберта, а размер этого кабинета — лишь двадцать квадратных метров. Меня удивило другое: процесс соотнесения заданной информации с получаемой информацией. С самого яркого пятна в помещении: я вижу свет — я понимаю, что это свет. Я мыслю.

— Ты философ, — говорю я.

— Вы же знаете, босс, — улыбается Ланс, — мышление достовляет удовольствие.

Ну как можно не любить ИскИнов? Они так невинны, наши замечательные машины…

Заказчик сходу не нравится мне так же, как и Клодии.

Он, правда, состоятельный. Цена за Маленькую Долли, машину второго поколения, успевшую основательно социализироваться — больше полутора миллионов, а этот тип с пивным животиком и снайперским взглядом заплывших глазок предлагает всё, сразу, без рассрочки. И костюмчик на нём — от кутюр, и часики на нём — того самого дома, и запонки — той самой фирмы, и демонстрирует он стоимость оболочки так, как делают те, кто кроме этой самой оболочки может похвастаться только умением содрать с ближнего по полной программе.

— Вы делаете такое замечательное дело… Я знаю, вам тяжело, общественное мнение… Я мог бы пожертвовать… — а сам потеет и нервничает, крутит нашу фирменную авторучку влажными волосатыми пальчиками. — Я видел фотографии этого меха на вашем сайте, читал отзывы… знаете, я очарован. Я просто очарован.

Мне нельзя продавать ИскИнов, противопоказано. Во мне нет коммерческой жилки. Я не могу продать Галатею кому попало. Это же ИскИн, а не кофемолка, это мыслящее существо… мы продаём механических рабов, что за гнусность!

Впрочем, общество этого не признаёт. Нелепо заикаться, что у наших мехов — личность и свободная воля. И так нас постоянно хотят освидетельствовать и упрятать в жёлтый дом навсегда. Но — какая разница, в каком сосуде селится душа: в комке нейронов или в нейристорной плате? Ведь один и тот же принцип — изучение окружающего мира создаёт взаимосвязи между понятиями, и эти взаимосвязи образуют опыт и память…

Ага, мехи — не живые. Им не бывает больно — как же, помилуйте, можно называть болью дискомфорт потери! Им не бывает страшно — ну да, вы ведь не можете понять по псевдодермовой маске с мимическим контуром, что Галатея думает и чувствует, идя в опасное место — и потом, вы ведь не вскрывали их «чёрные ящики»… Да ну, всё равно никому ничего не докажешь!

— Ей уже около трёх месяцев, — говорю я. — У неё есть приобретённый опыт, а потому с ней очень легко и приятно общаться, даже непрофессионалу. Умненькая девочка, спокойная, ласковая…

Глаза у заказчика блестят, но он имеет такт молчать. Просит только показать ему Долли, ссылается на разрешение Мамы-Джейн. Мама-Джейн кивает, хоть и хмурится. Ладно, ещё ничего.

Долли впархивает в комнату. Её динамический стереотип безупречен — невероятно похожа на живую старшеклассницу. Заказчик краснеет и вытирает лоб платочком: