Чтение онлайн

Я, как обычно, куря сигару и с интересом наблюдая за окружающими, сказал себе: «Эге!»

Девушка все больше и больше нравилась всем нам. Это был удивительный процесс, немного даже неестественный. Но она решительно всех обворожила своей деликатностью, любезностью и прежде всего умением сохранять дистанцию… Фэй Сетон была дамой в полном смысле слова, хотя, казалось, не хотела или боялась это демонстрировать. Она происходила из очень хорошей семьи, из старого шотландского обедневшего рода, что произвело на старого Брука сильное впечатление. Она не была предназначена для секретарской работы, нет, она была создана для иной, лучшей жизни. — Профессор Риго усмехнулся, взглянув на слушателей. — Но она была деловита и смекалиста в работе, приятна в обществе. Если требовался четвертый партнер для партии в бридж или хотелось послушать игру на фортепиано в вечерние сумерки, Фэй Сетон никогда не отказывалась. Можно сказать, что она была общительна, хотя порой в ней замечалась какая-то робость, желание уединиться: она, например, любила сидеть и смотреть куда-то вдаль. Бывало, с удивлением спросишь себя: о чем так крепко задумалась эта странная малышка?..

Ох, какое было жаркое лето! Даже вода в реке будто потяжелела и загустела под солнцем, а цикады звенели и стрекотали к вечеру как сумасшедшие. Невозможно забыть всю прелесть той поры… Будучи особой разумной, Фэй Сетон не слишком увлекалась спортом. Кроме того — и это, пожалуй, главное, — у нее было больное сердце. Я вам уже рассказывал о каменном мосте и о разрушенной башне. Только раз или два она ходила плавать вместе с Гарри Бруком, который упросил ее пойти. Стройная, высокая, бронзовые волосы, выбивающиеся из-под резиновой купальной шапочки, — картинка! Он катал ее в лодке по реке, водил в кино послушать Лоурела и Харди, которые изъяснялись на безупречном французском; они вместе гуляли по романтичным и жутковатым рощам Оры-и-Луары.

Мне было ясно как божий день, что Гарри в нее влюбится. Это, разумеется, произошло не так быстро, как в одном из пленительных романов Анатоля Франса: «Я вас люблю! Как ваше имя?» [6] — но все же довольно скоро. В один из июньских вечеров Гарри пришел ко мне в отель «Великий монарх». Он не любил откровенничать с родителями. А ко мне явился с исповедью, наверное, потому, что я спокойно курю трубку, не возражаю и не перебиваю и, в общем, внушаю людям симпатию. Я научил его читать наших великих французских писателей, ориентируя на познание окружающего мира и в какой-то степени играя роль адвоката дьявола. [7] Его родители, понятное дело, не могли выступать в такой роли…

В тот вечер он пришел, молча встал у окна и начал вертеть в руках пузырек с чернилами, пока не уронил его, но в конце концов разговорился.

— Я от нее без ума, — сказал он. — Предложил ей выйти за меня замуж.

— Ну и?..

— Она не приняла предложения! — дико заорал Гарри, и мне вдруг подумалось, что он сейчас выскочит в окно.

По правде говоря, меня удивил такой поворот событий, я хочу сказать — то, что он пришел жаловаться, а не просить совета по поводу своих амурных дел. Я готов был поклясться, что Фэй Сетон если и не влюбилась, то наверняка увлеклась этим юнцом. То есть я мог говорить об ее увлечении с такой долей уверенности, с какой мне это позволяло сделать вечно загадочное выражение ее лица, ее голубые глаза, прикрытые длинными ресницами, ее уклончивый взгляд, ее манера держаться несколько отчужденно и даже неприступно.

— Вы, наверное, вели себя не так, как положено? — спросил я.

— Откуда мне знать! — рявкнул Гарри и ударил кулаком по столу, который он только что залил чернилами. — Вчера вечером я пошел прогуляться с ней по берегу, была луна…

— Знаю…

— Ну я сказал Фэй, что люблю ее, стал целовать ее в губы, в шею… Да не все ли равно?! В общем, я потерял голову и стал ее просить выйти за меня замуж. Она вдруг побледнела и закричала: «Нет, нет, нет!» — как будто я сказал ей что-то ужасное. И бросилась бежать от меня к разрушенной башне. Профессор Риго! Когда я ее целовал, она была холодна, как статуя. Это меня очень смутило, признаюсь вам. Хотя я понимаю, что не стою ее, я все-таки побежал за ней к башне и спросил, не влюблена ли она в кого-то другого. Фэй охнула и сказала — нет, конечно же, нет. Я спросил — может, я ей не нравлюсь; она ответила: кто знает? Тогда я сказал, что все равно буду надеяться. И не желаю терять надежду.

Вот что мне рассказал Гарри Брук у окна моей комнаты в отеле. Его история меня немало заинтриговала, потому что юная Фэй Сетон, несомненно, была женщиной в полном смысле слова — и собой хороша, и, полагаю, чувственна. Я утешил Гарри, сказал, что надо мужаться и, если запастись терпением, он своего добьется.

И он своего добился. Примерно недели через три Гарри торжественно сообщил мне и родителям, что женится на Фэй Сетон. Мне показалось, что папа и мама Бруки не очень-то этому обрадовались. Вы сами видите, что нельзя сказать ничего дурного ни о самой этой девушке, ни о ее семье, ни о ее предках, ни о ее поведении. Нет! Придраться к ней трудно. Даже если она была на три-четыре года старше Гарри, это не имело значения. Но папе Бруку, как истому англичанину, возможно, не нравилось, что его сын берет в жены девушку, которая была чем-то вроде прислуги в семье, и что он женится так скоропалительно. Гарри их огорошил своей поспешностью, они, понятно, были бы более довольны, если бы их сын предложил руку и сердце какой-нибудь титулованной миллионерше и не покидал бы лет до тридцати пяти — сорока родительский дом.

Но родителям ничего не оставалось делать, как сказать им: «Да благословит вас Господь». Мама Брук горестно поджимала губы, а слезы так и катились у нее по щекам. Папа Брук сразу сделался радушным и словоохотливым и все хлопал сына по плечу, как мужчина мужчину, словно Гарри вдруг стал ему ровней. Время от времени родители тихо шептали друг другу: «Не волнуйся, все обойдется», — а мне так и слышалось: «…в раю спасется», — как если бы на похоронах говорили о покойнике. Но я с удовлетворением заметил, что родители с головой окунулись в предсвадебные хлопоты. Свыкнувшись с новостью, они рьяно взялись за дело. Таков обычай всех людских семей, а Бруки весьма почитали традиции. Папа Брук надеялся, что теперь сын охотнее будет трудиться у него на кожевенной фабрике во славу фирмы «Пелетье и К°». Кроме того, утешало, что молодожены останутся жить дома или в крайнем случае где-нибудь поблизости. Все складывалось хорошо, лирично, классически. И вдруг… трагедия. Трагедия темная и столь неожиданная, скажу я вам, столь ошеломляющая, что иначе как карой Господней ее не назовешь.

Профессор Риго замолчал. Он сидел, подавшись вперед грузным телом, оперевшись локтями на стол и склонив голову набок; растопыренные пальцы рук беспрерывно двигались, и когда надо было привлечь особое внимание, кончики правого и левого указательных пальцев с силой упирались друг в друга. Его сверкающие глаза, покрывшаяся испариной лысина, подрагивающие черные усики выдавали неподдельное волнение.

— О-хо-хо! — шумно вздохнул он и выпрямился.

Увесистая трость, прислоненная к ножке стула, с шумом упала на пол. Профессор Риго ее поднял и положил на стол. Потом порылся во внутреннем кармане пиджака и вынул сложенный вдвое блокнот и фотографию размером с почтовую открытку.

— Перед вами, — возвестил он, — фотография Фэй Сетон, слегка расцвеченная моим другом Коко Леграном. А в тетрадке — рассказ об этом деле, написанный мною специально для «Клуба убийств». Но пожалуйста, взгляните на фото!

Он положил фотографию на скатерть, предварительно смахнув крошки.

Нежное лицо устремляло странный, завораживающий взор куда-то в сторону от смотревших на фото. Большие глаза, прямые брови, небольшой нос и полные, чувственные губы, хотя общее благородство черт и горделивый поворот головы как бы исключали любой намек на вульгарность. В изгибе рта угадывалась легкая улыбка. Отливавшие бронзой густые волосы, мягко ниспадавшие на плечи, казались чересчур тяжелыми для тонкой шеи.

Она не была красавицей, однако, несомненно, возбуждала интерес. Неуловимое выражение глаз — ирония или горечь? — притягивало и настораживало…

— А теперь вы мне скажите! — обратился к слушателям профессор Риго с самодовольной усмешкой человека, твердо стоящего на верном пути. — Видите ли вы на этом лице печать зла?

— Печать зла? — повторила Барбара Морелл.

Жорж Антуан Риго качнулся на стуле, сдерживая смех.

— Вот именно! Не зря же я сказал вам, что она — странная женщина.

Мисс Барбара Морелл слушала рассказ очень внимательно, хотя с чуть насмешливым выражением лица; раз или два она оборачивалась к Майлзу, словно желая что-то сказать. Теперь она пытливо глядела на профессора Риго, который взял свою полупотухшую сигару с края пепельницы, с наслаждением затянулся и снова положил в пепельницу.

— Мне думается… — голос Барбары неожиданно зазвучал дискантом, — мне думается, нам надо попросить у вас разъяснений. Что значит — странная? Такая милая особа… Или она была опасна тем, что сводила мужчин с ума?