Чтение онлайн

— Мы не пили на брудершафт, — ответил Глебов как можно спокойнее.

— Я не пью с покойниками. А ты — как раз кандидат… Так, говоришь, готовишь еще одного борца за место в парламенте?

— Это моя профессия. У меня много клиентов. Вас это не касается.

— Клиентов много, а округа всего три. И все три мне обещаны. Смотри, не передержи коней. Вырвутся, потом только на колбасу.

— Вам виднее. Я конины не ем.

Дамир поморщился, достал из кармана белоснежный платок и смачно высморкался.

— Вот, Виктор Федорович, какие у нас дела, какие варианты. Или давай начистоту, или тебя проще заменить… А ящик компромата оставь себе. Сейчас этим никого не удивишь. У нас все сидели, все воровали, многие убивали. Называется — экономическая целесообразность. Меня интересуют две вещи: зачем тебе пацан — это раз. И что за свадебные настроения — это два…

— А был ли мальчик? — улыбнулся Глебов.

— Был, мы уже все справки навели. Понимаю, что в этом и личный интерес, но согласись, что этот мальчик — не ключик и не замочек. Может, киллер? А? На мамаше своей натренировался, школу молодого бойца прошел, а теперь вот — служит.

— А если и правда служит?

— В безопасности? — ухмыльнулся Дамир. — Уже проверили. Ты, дорогой Виктор Федорович, имей в виду, что баб, оно, конечно, не жалко, но если до сестры дойдет, то будем резать и сажать. Ты понял меня, дорогой?

— Так она согласна выйти за меня замуж? Ты свататься ко мне приехал?

— Мы никому не навязываемся. Мы жить хотим. Тем более, что Наталья моя уезжает из-за тебя. И больше в город не вернется. А там — зачем ты ей, старый конь? Только мне лично интересно, совсем ты из ума выжил или думал меня обмануть? И не дергайся, потому что сердце у тебя — слабое и в любой момент можешь сдохнуть от приступа. В газете напишут: «Сгорел на работе».

— Сейчас об этом уже не пишут.

— Закажем все по высшему разряду, — обнадежил Глебова Дамир. — Обязательно. Так ты понял меня, рулетка?

Никто и никогда ТАК с Глебовым не разговаривал. Даже Дамир. Ничтожный «мясник», босяк — и тот всегда знал свое место, потому что боялся. Времена поменялись? Нет, это некоторым только кажется. Только кажется. Глебов никогда не позволял себе унижаться. И этот страх, и мысль о том, что «все» не пройдет Дамиру даром.

— Ты «Лолиту» Набокова, конечно, не читал? — спросил Глебов, глядя как бы сквозь Дамира. Как бы сквозь, но как бы и на него. — Не читал? А напрасно… И что такое страсть, ты, наверное, не знаешь? И что такое жизнь — тоже… И что такое дети…

— Не читал. Но и ты — не сексопатолог. Тем более, что в детях мы с тобой почти сравнялись… А? Внучка — не дочка…

— Не пыли, я нашел Лялечку. С ней все будет нормально, — тихо и твердо сказал Глебов.

— Угу, ровно до того момента, пока ты не начнешь бузить. Не читал я «Лолиту», а вот кино смотрел! Веришь, очень занимательно. Только я тебе по опыту скажу: малолетка — худшая статья. Так-то вот…

Глебов встал, медленно задвинул стул, сделал несколько шагов вдоль стены и отвернулся к окну. Что-то в этом разговоре не клеилось. Причем не клеилось у Дамира. Ведь пришел он не для того, чтобы сидеть сейчас и нервно улыбаться. Они знали друг друга хорошо и давно. Но все преступления, совершенные Дамиром, сейчас уже не считались. Наоборот, что-то героическое было в его бандитском прошлом. Если не считать, конечно, одной маленькой детали. Одной-единственной, но важной для них обоих. Дамиру тогда очень хотелось выйти по амнистии. А для этого нужно было совсем немного. Немного желания, немного возможностей, немного дури в башке… А впрочем, мелочь. Пару лишних слов узнику совести и столько же — его шефу из ведомства, где работал Глебов. На языке, который был знаком Дамиру с детства, этот поступок имел название «стукачество». На том языке, каким оперировал Глебов, это называлось так же… Вообще, Виктор Федорович всегда брезговал людьми, которые сопливились за идею до крови. Они обычно быстро и безвозвратно «становились на путь исправления», не щадя своих бывших друзей, товарищей, не щадя вообще никого. Но Дамир не был узником совести, ему просто очень хотелось выйти. На свободу. Теперь все их отношения с Глебовым строились на взаимном доверии. Даже где-то на взаимном уважении. Но только у Глебова была бумажка с доносом, который тогда собственноручно написал Дамир, а у Дамира — отца города и большого друга детей — ее не было. Глебов привык к тому, что Дамир это учитывает. Почему вдруг сегодня он себе позволяет…

— Боишься? — тихо спросил Дамир. — Не бойся, я в спину не стреляю… Сказал же, скромный сердечный приступ. И — ничего больше. Сядь, Глебов, сядь. Нам надо наконец расстаться. Надоел ты мне…

— И ты мне тоже… Родственник…

Тогда, пятнадцать лет назад, Глебов решил, что все они — виновные так или иначе в смерти его дочери — теперь всегда будут жить на медленном огне. На том медленном огне, который он сам, Виктор Федорович, будет поддерживать сильной и жесткой рукой. Тогда он даже не предполагал, насколько большой и разнообразной станет его семья. И что с каждым годом ею руководить будет все труднее. А потом станет невозможно… И проще будет ее — эту семью — уничтожить. В один момент.

— Не хочешь — не надо. — Дамир сказал это равнодушно и спокойно. Помолчал, наверное, пожевал своими полными губами и продолжил, выкладывая на стол небольшую папку с бумагами. — Смотри, что у нас получается… Ты делаешь девкам предложение… Устраиваешь что-то вроде «русской рулетки» и типа ждешь. На самом деле ты… А вот что ты задумал на самом деле — это уже вопрос. И давай просчитаем, какой тебе ответ выгоднее и какой ты по старости своей и немощности предпочтешь. Чтобы выйти из зала суда целым и невредимым. — Дамир усмехнулся. — Я же не зверь. Я все понимаю… Все… Только одного не понимаю: ну на хрен это тебе было сейчас? Ты еще пару лет никак не мог подождать? А? Я бы Наталью успел увезти. А Катеньку…

— А я не успел, — сказал Глебов, разглядывая парад автомобилей, который выстроился на площадке у мэрии. Хорошее зрение, профессиональная память. Он знал наизусть все номера, всех хозяев авто и при небольшом напряжении мог даже сообщить точно, на какие деньги служащие и обслуживающие мэрию лица позволяли себе такую роскошь. Но — рыба сгнила с головы. Теперь разлагался хвостик, и вряд ли сведения Глебова могут понадобиться где-то, кроме пиаровской службы создания народных героев. И — антигероев. Автомобили, поезда, самолеты… Все это вызывало у него страшную тоску. Он мог увезти Лялечку, но почему-то отдал ее Кириллу. Или нет — он почему-то не поспешил… Потому что тем летом, тем пыльным жарким колхозным летом она была весела, отчаянна и готова ко всему.

— Папа, я совершила ошибку. И ее надо исправить…

— Какую ошибку? Как исправить? Куда? В какой стройотряд может ехать молодая мать? Ты думаешь чем-то, кроме… — Он задохнулся от гнева. Не то чтобы внучка так уж волновала его… Но это было неслыханно, немыслимо. — Ты его сторожить, что ли, собралась? Так не убережешь. Не-ви-дан-но. Это невиданно…

— Нет, не сторожить. — Глебов заметил, что глаза дочери не блестят. А тихо мерцают. Тихо и болезненно. — Не сторожить. Но мне важно доказать им всем, папа, всем, обязательно всем — всей этой дурацкой плебейской компании, — что не он, а я… Что я сама… Понимаешь, показать им. Ты понимаешь меня?

— Ты завела себе любовника? Тоже со свинофермы? Из очередного мусорника? Одного дворника в семье мало? Ляля, прошу тебя. Давай просто тихо уедем. Пожалуйста. — Если бы колени Глебова гнулись, он встал бы на них и пополз… Но это новое настроение дочери и дурацкая затея что-то продемонстрировать, кому-то что-то доказать разгневали его. Мать Лялечки не была идеалом женщины и человека, но он о таком и подумать не смел, помыслить не мог. Спустя минуту он задышал немного полегче. Он быстро прикинул в уме, что вторым браком сейчас никого не удивишь, а стройотряд — это даже к лучшему. Это — к хорошей характеристике в будущем. Пригодится… — Давай тихо уедем? — осторожно, чтобы не вспылить и не броситься душить эту маленькую падшую женщину, попросил Глебов.

— Нет, только громко. И я рада, что ты меня не осуждаешь. — Она легко встала, прошлась по комнате и обняла его за шею. — Я так намучалась, а теперь — пусть помучаются они, ты согласен?

Он был согласен. Почему бы и нет? На всякий случай он договорился со всеми билетными кассами. Если бы дело не пошло, то он увез бы Лялечку на юг, к морю, а потом быстро согласился бы на перевод в другой город. И оттуда — из Сочи — сразу в новую жизнь. Долой дворников! Он был согласен. Оставалось только уладить вопрос с внучкой. Проще всего было нанять няню. Потому что одна бабушка была неблагонадежной, а другая — в скором времени могла перестать быть бабушкой… Но та, которая могла перестать, неожиданно засопротивлялась: