Чтение онлайн

Кроме этого, продовольственным резервом оставались фрукты с частных садов. У кого они имелись. Так мой домохозяин Хусниэддин в сезон каждый божий день собирал в своем саду два ведра абрикос. Съесть это все было просто невозможно, поэтому в преддверии трудных времен эти абрикосы на солнце сушили дольками. Соседи шутили: не так тщательно ухаживали рабы за бородой покойного эмира Алим-Хана, как мой квартирный хозяин ухаживает за своим садом.

Впрочем, многие домохозяева в Байрам-Али имели плодовые сады и в обычный год продавали лишних килограммов по 200–300 груш, яблок, абрикос и еще столько же раздавали прохожим людям. Сам дерево посадил — сам под ним потом спишь, сам плоды вырастил — сам их ешь, что может быть лучше этого на белом свете?

И вот дожили. Городу грозит голод.

Что же творилось сейчас на селе я и представить себе не мог. Особенно непонятно было, что же едят кочевники, лишившиеся своих стад. А ведь это воинственные люди, привыкшие к ножам, перерезающим глотки. И крови они не боятся.

В общем, не надо быть пророком, напрягая рудименты здравого смысла, чтобы предсказать в нашем регионе настоящий голод. Уже этой весной.

И как-то неожиданно ( кто бы мог подумать?) при таких делах в качестве довеска уже в сентябре в округе появились новые басмачи. Как-то они самонародились. Причем это были какие-то идиоты. В своих бедах они винили не коммунистов, русских и местных, а почему-то исключительно всех русских скопом. Не взирая на наши политические убеждения.

Конкуренция за власть, она такая, жёсткая.

Неожиданно с приходом осени выяснилось, что басмачи совсем рядом, что в захваченных районах они жестоко расправляются со всеми русскими людьми, а Байрам-Али никак не защищен, и все его «войско» составляют только четыре штатных милиционера. Против банды в из сотни сабель.

В городе полуофициально было введено военное положение, и с наступлением темноты всем туземцам запретили появляться на улицах. Конечно, в газетах ничего подобного не печатали и объявлений о военном положении не расклеивали.

Выяснил я это совершенно случайно, когда, отправляясь в четыре утра, с завтраком в кармане, на привычную змеиную охоту, был внезапно остановлен патрульным, который, отчитав меня, проводил обратно до дома. Вот тогда-то я и узнал, что басмачи, мать их за ногу, находятся совсем рядом — примерно, километров в шестидесяти от города, то есть один день пути для всадника, и могут появиться у нас в любой момент. Дух захватывало от подобных перспектив…

А через несколько дней после этого случая я узнал, что в недалеком от нас, захваченном басмачами фельдшерском пункте, все русские были вырезаны самым зверским образом, а что сделали с фельдшерицей — и сказать нельзя…

Русских вырезали везде, и так же поступали с туркменами, которые пытались их скрыть. Ничего подобного раньше, до прихода советской власти здесь не было.

А сейчас знаменитый мулла Шейх-Аталык-Ходжа и другие учителя ислама провозгласили фетву: «спешите совершать дела веры. Кто убьет одного коммуниста, тот войдет в рай. Кто двух лишит жизни — возьмет с собой жену, если захочет. Кто умертвит трех, тот введет всю семью и даже возьмет из ада родителей, если они не были удостоены милостью Аллаха. А воин ислама, уничтоживший более трех коммунистов, будет принят в Эдеме, как хозяин райских садов».

И это был не просто эпизод, а целая система. Имамы вспоминали старые стремления германских империалистов на Восток, ныне возрожденные Гитлером. Желая близкого крушения советской власти, священнослужители уверяли себя в том, что древний Мары снова приобретет особое торговое значение на сухом пути в Индию. Пожар разгорался. Сотни всадников снова, как и во времена Энвер-паши, запятнали степь ярками халатами. На все воля бога…

В басмачи подались даже некоторые мои шапочные знакомые. Так, торговец кинжалами с базара Мары, тот самый розовощекий толстяк, веселый любитель насвая, теперь курбаши, у которого в отряде полсотни всадников.

Так что, когда я уезжал на поезде в свою поездку в Москву из Байрам-Али, то вместе со мной в поезд погрузили и 16 закрытых гробов. Жертв басмачей. Никто из окружающих не мог представить, что в них, и кто они, убитые. Каждый из нас мог оказаться на их месте. Для басмачей же было все равно, потому что они уже не против власти — они против русских…

К общим неприятностям для меня добавлялись и личные. Я был комсомолец еще с университета. Пару лет я числился в одном месте, а жил и работал в другом. Так что краснопортяночный комсомол мне не очень докучал. Напротив, я всячески эксплуатировал эту тему. Мол, нам, комсомольцам, в науке открыты все рубежи, для нас нет никаких преград, вооруженные единственно правильным марксистко-ленинским учением наши молодые ученые, при поддержке комсомола, преобразуют не только природу, но и человека, и прочая хрень…

Но в связи со строительством собственного дома мне пришлось на постоянку прописаться в Байрам-Али. А затем, как я не бегал, и не откладывал на потом, горком комсомола Байрам-Али меня припер к стенке и, угрозами об исключении, заставил встать на учет. И кончилась для меня спокойная жизнь.

Началась бесконечная говорильня, еженедельные многочасовые собрания, с яркими призывами «пахать-колотить», с жестким зомбированием. Я уже не говорю о тупых комсомольских заданиях и поручениях. Волнение одно.

«Великий отец народов», лучший друг детей, спортсменов и физкультурников, в корчах идеологии, позаботился придумать для своих неблагодарных «детей» новый способ оболванивания — обязательное идеологическое обучение ( или «облучение») для всех работающих, причем строго по рангам или классам: одни добропорядочно изучали историю партии, другие — биографию Сталина, третьим, как малограмотным, просто тупо «взахлеб» принудительно читали партийные газеты. Ну и бесконечные тренинги проводятся на тему: «как мы любим руководство».

Страшно представить, сколько же профессиональных бездельников в стране хорошо живут просто агитируя за советскую власть. Хитроумным капиталистам подобный способ заработка пока и приснится не может. До «телепроповедников» еще дистанция огромного размера.

Не считаясь с нашим возрастом, образованием, интересами, нас всех превратили в школьников, притом еще в умственно-отсталых, потому что каждая программа была рассчитана на два года, а по завершении этого курса долбоящерами-лекторами он просто начинался сначала. От явки на политзанятие не могли освободить ни возраст, ни другие обстоятельства.

А так как занятия начинались после работы, то с этих дурацких комсомольских политзанятий мы расходились иногда в одиннадцать часов ночи. Агитаторы ни в чем меры не знают: мелят языком и мелят, что промышленная мельница. А что толку? Та же вода и та же мельница: ни в мозгу не прибавится, ни во рту не слаще.

Надо ли говорить, что и там мне комсомольскими вожаками частенько задавались подобные вопросы, типа того, что мне задал украинский прокурор? Но в Туркмении я сразу решил прекратить подобную практику, чтобы мне не докучали разные дебилы.