Чтение онлайн

Смотрю вот на Одинцова, смотрю. Ищу в своей душе хоть что-то от того былого, сводящего с ума чувства. И не нахожу.

Нет, он не стал чужим человеком.

И никогда не станет. Слишком многое нас связывало, и раньше, когда смерть в затылок дышит и горячее её дыхание подстегивает, заставляет спешить, чтобы снова вдох и выдох.

Чтобы понимать, что живой.

И потом тоже.

Хорошего. Плохого. Горького до оскомины, страшного. Но одинаково общего.

Этого не перечеркнуть, не забыть, как бы того княгине не хотелось. И Одинцов понимает. И я. И Бекшеев тоже, хотя вижу, что Одинцов его все равно раздражает.

Иррационально.

Но Бекшеев – на то и Бекшеев, чтобы иррациональность эту использовать.

– Надежда не одна?

– Нет, – Одинцов раскрыл кейс, с которым явился, и вытащил тонкую папочку. – Здесь немного… то, что удалось вытащить.

И протянул Бекшееву.

– Где-то около года тому Софья Васильевна позвонила и, смущаясь, сказала, что, кажется, Ниночка влюблена. Что ситуация складывается не самая обычная, поскольку сама Софья – человек старого воспитания и для нее подобная связь, как бы это… кажется неправильною.

Бекшеев папочку открыть не спешит, слушает.

– Тогда я нашел время наведаться. И Ольгу попросил. Она в юных девицах всяко больше моего понимает. Надеялся, что она сумеет найти общий язык. Но Ниночка держалась весьма отстраненно. И да, призналась, что любит Анатолия. И что он тоже… как это… раскрыл перед ней свое сердце. И что сделал предложение. И что Ниночка даже его приняла. Они готовы были пожениться…

– Тайно? – уточнила я.

– Тайно. Ниночка очень волновалась. Она даже кричала на меня, хотя до того я готов был поклясться, что она весьма робка в отличие от сестры.

Ага. Не тогда, когда дело касается великого личного счастья. Я попыталась вспомнить себя той, прошлой… и не выходило. Интересно, если бы не случилось того, что случилось, я бы тоже кричала на отца?

Сестру?

Требовала бы отдать жениха мне? Вопреки всем правилам, законам и здравому смыслу? Хотя какой у меня, тогдашней, здравый смысл…

Не знаю.

– Идея, как понимаю, не её? – Бекшеев папку держал на коленях. – Чтобы молодая девушка и добровольно отказалась от свадьбы? Белое платье. Украшения. Гости. Причина должна быть веской?

– Она решила, что я хочу разлучить её с любимым, – поморщился Одинцов. – И да, я не отказался бы… мне он не нравится. Категорически. Я готов признать, что не нашел ничего дурного за этим человеком, но он все одно мне не нравится. Ладно. Не в этом суть…

– Что им помешало? – спросила я и протянула руку, а Бекшеев молча передал папку.

– Траур. И как понимаю, Софья Васильевна. Все же её Ниночка уважала. У Анатолия была сестра. Ангелина. Когда-то она сбежала из дома, но затем была вынуждена вернуться. С детьми. Её приняли, но… мне кажется, до конца не простили. Во всяком случае, когда я впервые встречался с Анатолием и его матушкой, об Ангелине никто и не упомянул.

В серой папке – желтые рыхлые листы.

– Да и в целом о её существовании я узнал, лишь когда проверял семейство. История в общем обычная, неравный брак… её муж был из мещан, хотя и военный, и наград имел прилично. И ранений, как понимаю. От чего в итоге и умер. Случается. Это не привлекло мое внимание.

Строки-строки. Не протоколы в привычном их виде. Скорее похоже на краткую справку.

Имя.

Фамилия.

Сословие и гражданское состояние. Возраст. Причина смерти.

– Дай догадаюсь, она умерла? – говорю, перелистывая бумаги.

Имен всего семь. И Надежда – пятая, а Ангелина – седьмая. Между ними некая мещанка Пелагея Ивановна Самусева, двадцати четырех лет отроду.

– Именно.

– От укуса гадюки, – утверждающе произнес Бекшеев.

– Точно.

– И ты решил…

– Я решил поднять данные. Ты сам меня учил, помнишь? За предыдущие пять лет в окрестностях Змеевка отмечено семь случаев смерти от укуса гадюки. Тогда как за десять лет до того – всего один. И тогда погиб старик. А тут – посмотри. Все – молодые женщины.

Я быстро пролистала страницы.

И вправду. Надежда самая юная – ей двадцать. Самая старая – Ангелина, которой тридцать четыре.

– А еще что-то…

– Кстати, Ангелина и Пелагея погибли с разницей в несколько месяцев. И мне это тоже не нравится.

Нет, он пришел сюда с этими листочками и надеется, что Бекшеев что-то да скажет? Хотя… что-то да скажет. Что надо ехать и разбираться на месте.

– Мне нужно больше информации, но… – Бекшеев быстро пролистал бумажки. – Протоколы?

– Толковых – два. Дело Надежды, – появилась новая папка, которую Одинцов протянул. – И смерть Ксении Величкиной. Четыре года тому. За год до Надежды. Величкину нашли в лесу. На теле обнаружили следы побоев. Сперва решили, что от них девушка и умерла. Её мужа задержали. Соседи показывали, что он пил и во хмелю часто становился буен. Что бил её не единожды…

Вторая папка. Уже для меня.

Листы со справками передаю Бекшееву.

– Ангелина?

– А здесь вовсе расследования не проводилось.

– Почему?

– Как понимаю, по настоянию семьи. Даже вскрытия не делали.

А вот это уже прямое нарушение, потому что умерла молодая женщина, явных причин для смерти не имеющая. И вскрытие должно было проводиться.

Вне зависимости от того, что по этому думает семья.

– Каблуковы замяли дело.

К серой обложке прикреплен снимок. Ниже – фамилия с именем и две даты: рождения и смерти. Ксения Величкина, значит. Девушка не сказать, чтобы красива. Округлое лицо и глаза тоже круглые, а вот брови – ровными черточками. Светлые волосы закручены и прихвачены на макушке бантом. Фото явно делалось в мастерской, и потому кажется несколько искусственным. Посадка эта в полразворота, натужная улыбка.

– Побои, значит… – говорю это, разглядывая снимок. Сама не знаю, что хочу в нем найти.

– Да, – подтверждает Одинцов. – Но при более тщательном осмотре тела обнаружили следы укуса. Да и вскрытие показало, что побои не при чем…

Одинцов выдохнул и сказал:

– А еще Величкина была беременна…

Внутри папки другие снимки, с места преступления. Пусть слегка смазанные, нечеткие, но видно, что женщина лежит, свернувшись калачиком. Её, пожалуй, можно было бы принять за спящую. Женщинам случается засыпать вот просто так.