Чтение онлайн

— Зря стараешься!

Офонасей не обернулся на спокойно-презрительный голос Мары. Он вынул из голландки кочергу и приложил раскалённым концом к ране. Слышно стало, как скрипят его зубы. Мара, стоя в дверях, разжала кулачок левой руки, и горчичные зёрна посыпались на пол. Кусочек чёрной змеи с окровавленными внутренностями, конвульсивно дёргаясь, пополз к Маре.

— Ты сам себе выбрал такой конец, русич! Мы помогли тебе переплыть через море Хвалынское, устроили тебя в лавку в Чебокаре, чтобы ты заработал денег на путь до Ындии, в Джуннаре тебя выкупили у Асад-хана вместе с твоим конём… Неблагодарный русич!.. Ты мог бы стать апостолом на Русь, но наплевал на людей, которые надеялись на тебя и чествовали тебя. Захоти ты…

— Слава Богу, что я не стал чёрным апостолом! — через жуткую головную боль проговорил Офонасей.

— И не думай, что на этот раз змея поцеловала тебя.

— Ту змею, что поцеловала меня в хижине, посылала тоже ты?

— Я предполагала, что брахман Дгрувасиддги непременно скажет о змее с девичьим сердцем. В Ындии все брахманы — немного поэты.

— А зачем вся эта канитель?..

— Это помогло тебе поверить в свою избранность.

— Значит, распорядок действий был продуман до таких мелочей?

— Ты даже не представляешь, до каких мелочей!

Змеиный укус оплыл, и нога стала тяжёлой и неудобной.

— Уйди, — попросил Офонасей Мару, — дай помереть спокойно.

— У меня к тебе предложение, неблагодарный…

Через головную боль и боль в ноге Офонасей смотрел на мятущуюся неверную тень Мары. Женщина вдруг остановилась и что-то достала из-за пазухи. Офонасей обернулся. В руке у Мары подпрыгивал мешочек, точно его оценивали на вес. Это был мешочек Офонасея, мешочек с противоядием.

— У меня к тебе предложение…

Офонасей мысленно просчитал, выбьет ли он мешочек из рук Мары, если сейчас метнётся к ней. Мара тоже просчитала намерение Офонасея. И отступила к двери.

— Ты говоришь мне время и место, где Дионисий назначил встречу возможному епископу с Московии, а я отдаю тебе противоядие.

— Зачем тебе? Если я назову место, то никто не придёт туда.

— Туда могут прийти другие. А их не так много.

— Стало быть, Дионисий — настоящий катакомбник!.. Стало быть, епископ Керинф был в лесном алтаре… Стало быть…

Офонасей мысленно просчитал, как кинет в Мару кочергу, метнётся сам и выхватит из её рук… Начинались лёгкие судороги.

— Как же ты обманула Дионисия?

Мара усмехнулась.

— В то утро, когда воины раджи напали в джунглях на моё племя, я, как и было оговорено, упала ничком на землю и, примирившись с неизбежностью, слушала стоны натов, поедаемых мечами, копьями и дисками. Был момент, когда я начала было думать, что божественный голос — только моё больное воображение и что меня сейчас убьют вместе со всеми. И вдруг наступила покорная тишина. Воин, добивающий раненых, не церемонясь, разорвал у меня на спине сари. Его сильные пальцы посчитали мои позвонки.

«Потерпи!» — крикнул воин и всунул в меня обрубленный диск. Струйка крови скатилась по моей спине. Я поднялась и, как было оговорено, побрела к алтарю, где епископ Керинф допрашивал Дионисия. Вождь Сарасака был расчленён надвое. Жуть увиденного вывернула мою утробу.

— Неужели Распятый… — я спросила у Дионисия в алтаре и отвернулась от священника.

Я чувствовала, что Дионисий смотрит мне в спину, в то место, где торчит ущербный диск. Мне было плохо, и мне снова стало казаться, что меня уже использовали и оставили умирать. Но кто-то подошёл ко мне и осторожно вытянул из меня диск. И поднёс к моим губам какие-то пахучие корешки. Я дотронулась до них губами и слизнула с сильной руки. Воин сказал, что завтра Дионисий придёт сюда и должен застать меня на том же месте едва живой. Тут он что-то увидел в траве, совсем рядом, присел на корточки и дёрнул за желтоватый уголок. И весело окликнул Керинфа. Тот, подойдя, взял в руки кусок жёлтой материи.

— Это и есть антиминс, — странно улыбаясь, сказал Керинф.

Он поднёс материю поближе к глазам и долго пытался что-то прочесть. Потом мял жёлтую материю.

— Неужели это кости Фомы? — потом передал антиминс воину. — Чтобы завтра Дионисий нашёл всё так, как оставил…

— Вот как всё было, Офонасей!.. Твоего Дионисия уже нет в живых, так что — время и место? Глупо упрямиться! Ты проиграл, ятри!.. Место и время?

— А я, дурак, мысленно тебя с собою в Тверь брал, представлял, как жить ты будешь в нашем доме. Частенько убегал в будущее вместе с тобою… По простоте душевной полагал…

— Благодетель! Время и место?

— Вот бы бесов насмешил!..

Вдруг в дверном проёме, за Марой, бесшумно мелькнула чья-то фигурка.

— Время и ме…

Мара неуклюже всплеснула руками и, влетев в горницу точно деревянная кукла, упала на пол. Офонасей схватил мешочек, выпавший из рук Мары, и, высыпав его содержимое в рот, стал истово жевать корень, который казался недостаточно горьким. И только тут заметил в дверях купчика Федю.

— Только не говори, что я снова без спросу, — сказал он, связывая Мару.

Уголки его губ поднялись, изображая улыбку, но тут же опустились, когда он глянул на распухшую ногу Офонасея.

— Лекаря надо! — и посулил: — Я мигом, — но из сеней вернулся и жёстко погрозил Офонасею пальцем: — Я тебе говорил!.. Я тебя предупреждал… Ещё когда змеюка в трапезной на стол упала… Я тебя предупреждал!.. Тебя эта жёнка…

Махнул ручкой и вышел наружу. Только что не плюнул. Не любил купчик витий.

Офонасей сглотнул горькую слюну с лечебным корнем.

— Ты не дойдёшь до Руси, — спокойно сказала связанная Мара, и Офонасей не возразил, потому что Мара не прикрыла глаза и, стало быть, говорила правду.

В то время, когда Офонасей и Мара ещё жили в потаённой пещере Дионисия, Керинф велел позвать приближённого брахмана. Тому не надо было объяснять, для чего его вызывает Керинф, потому что лжеепископ вызывал его только в одном случае.

Брахман достал из-за стоящих в нише бутов завёрнутую в листья лопатку из ребра самоубийцы и бережно положил её в мешочек. Следом в мешочек пошёл маленький сосудец с притиранием, пролежавшим положенный срок в теле умершей женщины. Следом в мешочек отправился сосудец с нарисованным на нём человеком без левой руки. В сосуде хранился порошок из правых глаз кошек. А за первым сосудом пошёл другой, с нарисованным человеком без правой руки. В этом сосудце хранился порошок из левых глаз кошек. Отойдя от домашнего алтаря, брахман вдруг остановился, вынул из мешочка сосудцы с порошками и ещё раз проверил, не совпадут ли у нарисованных человечков руки. Кивнул сам себе, убедившись, что ничего не перепутал, и зашагал к джунглям.

В лесном шалаше брахман поставил на земляной насыпи перед лжеепископом Керинфом причудливые сосудцы с порошками и притираниями, вынул из листьев лжицу из кости самоубийцы и, поклонившись, вышел.

Керинф опустил палец в сосудец с порошком из левых глаз кошек и намазал им своё правое веко, потом опустил палец в сосудец с порошком из правых глаз кошек и намазал своё левое веко. Потом Керинф снял подрясник и стал обмазывать себя притираниями, пролежавшими положенный срок в умершей женщине. Когда, согнувшись, Керинф натирал свои красивые ноги, туловище выше пояса стало уже невидимым. Лжеепископ прочитал заклинание и, невидимый и видящий в темноте, вышел из шалаша. Брахман, стоящий у входа, не удивился, услышав голос Керинфа и не увидев его самого.