Чтение онлайн

«Ни один из вопросов, представленных в Конгресс в настоящем или в прошлом, – говорил Генри Клей, – не является настолько важным, как вопрос о государственных землях». Когда мы рассматриваем далеко идущие последствия земельной политики правительства на политические, экономические и общественные аспекты американской жизни, мы склонны с ним согласиться. Но эти законы были выработаны под влиянием фронтира и под руководством таких государственных деятелей с Запада, как Бентон и Джексон. В 1841 году сенатор Скотт из Индианы сказал: «Я рассматриваю закон о преимущественном праве покупки просто как закрепление обычного права поселенцев».

Можно с уверенностью сказать, что законы относительно земли, тарифов и внутреннего улучшения (американская система национализации, созданная партией вигов) были обусловлены идеями и нуждами фронтира. Но фронтир действовал против секционализма [30] побережья не просто законодательными актами. Против секционализма действовали общественно-экономические характеристики фронтира. Люди фронтира лучше помнили о Среднеатлантическом регионе [31] , чем о какой-то другой секции. Пенсильвания была рассадником переселения на фронтир. Хотя она через Великую долину пропускала поселенцев на запад в Виргинию и обе Каролины, всё же сообщество этих южных фронтирсменов всегда было более похоже на сообщество Среднеатлантического региона, чем на сообщество приморской части Юга, которая позднее распространила свой тип производства на весь Юг.

Среднеатлантический регион с нью-йоркской гаванью был дверью для всей Европы. Приморскую часть Юга представляли типичные англичане, изменённые тёплым климатом и рабовладением и живущие в роскоши своих огромных плантаций. Новая Англия держалась на особом английском движении – пуританизме. Среднеатлантический регион был менее английским, чем любая другая секция. Здесь смешались разные национальности, сообщества, городские и окружные системы местного управления, экономические системы, множество религиозных течений. Коротко говоря, это был регион, связывающий Новую Англию и Юг, Восток и Запад. Он представлял ту сложносоставную национальность, которая свойственна современным Соединённым Штатам, то смешение неанглийских групп, которые живут в одной долине или в небольшом поселении и в своём многообразии отражают карту Европы. Он был демократичен и не страдал секционализмом. «Свободный, терпимый и довольный», он был основан на материальном процветании. Это были типичные современные США. Он не страдал секционализмом не только потому, что лежит между Севером и Югом, но и потому, что благодаря системе водных сообщений не имеет преград, которые отделяют его фронтиры от заселённых районов. Среднеатлантический регион связывал Восток и Запад точно так же, как Север и Юг. Это был типично американский регион. Даже выходцы из Новой Англии, отделённые от фронтира Среднеатлантическим регионом, при задержке в Нью-Йорке или Пенсильвании смягчались в своём секционализме.

Расширение хлопковой культуры во внутренние районы Юга в конце концов разрушило противоречия между приморским районом и остальным Югом и легло в основу южной рабовладельческой политики. Прежде, чем сказались последствия этого процесса, западная часть Юга, родственная Пенсильвании по населению и общественно-экономическим особенностям, начала отпадать от веры отцов в национализм и законы о внутреннем улучшении. На Виргинском конвенте 1829-1830 годов, созванном для пересмотра конституции, мистер Ли [32] из Честерфилда – одного из приморских округов – заявил:

«Одна из основных причин недовольства, которая привела к этому конвенту, которая сильнейшим образом повлияла на то, что мы перестали почитать труд наших отцов, которая заставила нас презирать мнение Генри, Мейсона и Пендлтона [33] , которая отучила нас от уважения к властям штата, была самонадеянная страсть к внутреннему улучшению. Я говорю это с полной убеждённостью, поскольку в этом мне много раз признавались джентльмены с Запада. И позвольте мне сказать джентльмену из Альбермарла (мистеру Гордону), что одним из важнейших вопросов, которые привели революцию в движение, была отмена доктрины прав штатов, на которой держится Виргиния, и отмена преграды, которую она поставила для федерального правительства, желающего преобразовать законодательное собрание штата и прицепить Виргинию к федеральному вагону».

Национализирующая тенденция Запада преобразовала демократию Джефферсона в национальный республиканизм Монро и демократию Эндрю Джексона. Запад времён войны 1812 года, Запад Клея, Бентона, Гаррисона [34] и Эндрю Джексона, отрезанный Среднеатлантическим регионом и горами от прибрежных секций, поддерживал укрепление нации. На берегах Миссисипи Север и Юг встретились и смешались в единую нацию. Непрерывно продолжалось перемещение между штатами – процесс взаимного обогащения идеями и институтами. Яростная борьба секций по вопросу о рабстве на западном фронтире не уменьшает истинность этого утверждения – она доказывает его истинность. Рабство было признаком секционализма, но на Западе оно не могла оставаться таким признаком. Именно величайший из фронтирсменов [35] заявил: «Я считаю, что правительство не может постоянно терпеть состояние полурабства-полусвободы. Оно должно привести всё или к одному состоянию, или к другому». Ничто так не действует в пользу национализма как связи внутри нации. Подвижность населения – это смерть провинциализма, а западный фронтир всегда способствовал тому, чтобы население перемещалось. Это воздействие фронтира испытали на себе атлантическое побережье и даже Старый Свет.

Но самым важным воздействием фронтира стало развитие демократии здесь и в Европе. Как уже было указано, фронтир влечёт за собой индивидуализм. Сложное общество попадает в дикую местность с примитивной организацией, основанной на семье. Эта тенденция антисоциальна. Она порождает отвращение к надзору, особенно к прямому надзору. Сборщик налогов кажется представителем тирании. Профессор Осгуд [36] в своей неплохой статье показал, что условия фронтира, преобладающие в колониях, стали важным фактором для объяснения Американской революции, когда личная свобода иногда путалась с полным отсутствием действенного правительства. Те же условия помогают объяснить сложность учреждения сильного правительства в период конфедерации. Индивидуализм фронтира с самого начала развивал демократию.

Штаты фронтира, которые вошли в Союз в первой четверти его существования, вошли в него с демократическим избирательным правом. Они могли воздействовать на более старые штаты, жителей которых они привлекали. Существенным стало расширение избирательного права. Именно западный Нью-Йорк заставил расширить избирательное право на конституционном конвенте этого штата в 1821 году. Именно западная Виргиния вынудила приморский регион утвердить более либеральные положения об избирательном праве в конституции 1830 года и дать региону фронтира более пропорциональное представительство по сравнению с приморской аристократией. Восход демократии как действенной силы начался при Джексоне и Уильяме Генри Гаррисоне. Он означал триумф фронтира – со всеми его хорошими и плохими качествами. Интересную иллюстрацию того, каков был характер демократии фронтира в 1830 году, можно найти в уже цитировавшихся дебатах на виргинском конгрессе. Представитель западной Виргинии заявлял:

«Но, сэр, этот джентльмен должен бояться не роста населения на Западе. Переселенцев наделяют силой горный ветер и западные привычки. Они перерождаются – я имею в виду, политически, сэр. Вскоре они становятся работающими политиками. Разница между говорящим и работающим политиком огромна, сэр. Старый доминион [37] издавна славился великими ораторами, выдающимися политическими метафизиками, людьми, которые могут обсуждать самые глубины политической экономии. Потом они возвращаются из Конгресса домой, ложатся спать, и негры обмахивают их опахалом. Политики же из Пенсильвании, Нью-Йорка, Огайо или западной Виргинии в логике, метафизике и риторике не сравнятся с политиками старой Виргинии. Но они имеют то преимущество, что, вернувшись домой, снимают сюртук и начинают пахать землю. Это укрепляет их кости и мускулы, сэр, и сохраняет их республиканские принципы в чистоте и неприкосновенности».

Пока существуют свободные земли, существует возможность развиваться, и экономическая мощь обеспечивает политическую мощь. Но демократия, рождённая на свободной земле, упорная в эгоистичности и индивидуализме, нетерпимая к управлению сверху и к подавлению личных свобод вне надлежащих рамок, рискует так же, как и выигрывает. Индивидуализм в Америке разрешает расхлябанность по отношению к государственным делам. Это делает возможным «делёж добычи» [38] и проявляет все пороки, которые следуют за нехваткой высокоразвитого гражданского духа. В этой связи можно также обратить внимание на то, как фронтир влияет на плохую деловую репутацию, раздувание денежных средств и рискованные банковские сделки. Колониальный и революционный фронтир был тем регионом, откуда проистекали многие из самых порочных форм денежного обращения. Во время войны 1812 года Запад повторил явления фронтира тех дней. В период кризиса 1837 года на новом фронтире следующего ряда штатов происходили те же спекуляции и рискованные банковские сделки. Таким образом, каждый период финансовой слабости совпадает с периодом, когда возникали новые штаты фронтира и, по большей части, совпадает с районом этих последовательных фронтиров. Нынешнее популистское брожение [39] – это тот же случай. Многие штаты, которые теперь склоняются к доводам популистов, на ранних стадиях своего развития сами были привержены подобным идеям. От примитивного общества вряд ли можно ожидать, что оно проявит разумность к сложным деловым интересам развитого общества. Постоянное возвращение этих районов к спорам о бумажных деньгах – ещё одно свидетельство того, что фронтир следует вычленить и изучать как фактор величайшей важности для американской истории.

Восток всегда боялся нерегулируемого продвижения фронтира и пытался сдерживать и направлять его. Английские власти хотели сдержать переселение к верховьям атлантических рек и «сократить пушную торговлю, чтобы дикари могли мирно жить в своей пустыне». Это вызвало блестящее возражение Бёрка [40] :

«Если вы прекратите жаловать землю, то каковы будут последствия? Люди займут её без пожалований. Они уже заняли её во многих местах. Вы не можете оставлять гарнизоны в каждой части их пустыни. Если вы уведёте людей из одного места, то они перенесут свою пахоту и свои стада в другое. Многие люди в отдалённых селениях уже мало привязаны к определённому местоположению. Они уже перевалили через Аппалачские горы. Они видят обширные равнины, бескрайние, обильные, ровные луга площадью пятьсот миль. Там они будут бродить без притеснений и вести себя согласно своим привычкам. Скоро они забудут правительство, от которого они отреклись. Они превратятся в орды английских татар. И они хлынут на ваши незащищённые границы в яростной и неодолимой атаке. Они станут хозяевами ваших губернаторов и чиновников, ваших сборщиков податей и ревизоров, ваших рабов, которые перейдут на их сторону. Пройдёт немного времени, и таким будут последствия того, что вы запрещаете как преступление и подавляете как порок заповедь «Плодитесь и размножайтесь». Таким будет исход того, что вы пытаетесь сохранить для диких зверей ту землю, которую бог, как сказано, дал сынам человеческим [41] ».