Чтение онлайн

Беженцы так не ходят — беженцы шаркают, спотыкаются, останавливаются каждые двести метров, чтобы поправить ребёнка на руках или подтянуть сползающую котомку. Эти шли, как машина.

До них оставалось полдня пути, если они не остановятся на ночлег. Если остановятся, то день. К завтрашнему полудню или к вечеру они будут у ворот.

Я убрал руку с корня. Контакт разорвался, и вибрация исчезла, как исчезает звук телефона, когда нажимаешь «отбой».

Сидел и смотрел на тёмные кроны над головой. За стеной вибрировал связанный старик. В красной зоне спала девочка, в которой прорастало чужое. С запада шли люди, которые не были беженцами.

Я поднялся, опираясь на стену, и пошёл к дому Аскера.

Дрен по-прежнему сидел на крыльце. Он посмотрел на меня снизу вверх, и его лицо, освещённое тусклым светом из окна, выражало ту же терпеливую усталость, которая стояла на лицах всех жителей Пепельного Корня с того дня, как первые беженцы появились у стен.

— Не спит, — сказал Дрен, кивнув на дверь.

Я вошёл. Аскер сидел за тем же столом, над теми же черепками, и лучина догорала, коптя потолок.

— Аскер.

Он поднял голову. В глазах стояла тьма, но за ней, глубже, горело что-то, похожее на угли, которые не потухли, хотя костёр давно залили водой.

— С запада идут люди — двенадцать-пятнадцать человек. В тяжёлой обуви, с грузом, идут в ногу. Будут здесь завтра к полудню или к вечеру.

Аскер не пошевелился. Его пальцы лежали на столе переплетённые, неподвижные.

— Стражи Путей, — сказал он после паузы, которая длилась ровно три удара моего сердца. — Из Каменного Узла. Руфин не вернулся из последнего рейса, и они послали проверить, почему караван пропал.

— Или военный отряд.

— Нет. — Аскер качнул головой. — Военные из Багрового Трона идут отрядами по тридцать, не меньше. Пятнадцать — это патруль Стражей. Три-четыре бойца третьего Круга, остальные второго. Достаточно, чтобы зачистить тропу от тварей, но мало, чтобы воевать с деревней.

— Зачем они нам?

Аскер впервые за весь разговор усмехнулся, и усмешка эта была холодной, как металл на морозе.

— Затем, что с ними связь — Каменный Узел гильдия алхимиков, двенадцать мастеров. Арбалетные башни, запасы, водоочистка. Затем, что они могут доложить наверх, что здесь происходит, и если наверху решат, что Пепельный Корень стоит спасать, пришлют помощь. А если решат, что не стоит…

Он замолчал.

— Что тогда? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тогда оцепят зону и дождутся, пока Мор закончит работу. Так было четырнадцать лет назад с тремя деревнями южнее Корневого Излома — ни одну не эвакуировали. Слишком далеко, слишком дорого, слишком много риска для караванов. Написали в реестр: «Выбыли. Причина: Кровяной Мор» и провели черту.

Тишина. Лучина затрещала, выбросив искру, которая упала на стол и погасла.

— Тогда нам нужно показать им, что нас стоит спасать, — сказал я.

Аскер посмотрел на меня и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение, но осторожное, сдержанное, как бывает осторожен человек, который знает цену обещаниям.

— Покажи, — ответил он.

Я вышел из дома старосты и остановился на крыльце. Ночной воздух пах дымом, хвоей и чем-то ещё — чем-то металлическим, едва уловимым, что научился узнавать за последние дни: запахом Мора, просачивающимся через грунтовые воды, через корни, через всё, что связывало деревню с умирающим лесом.

С запада шли Стражи Путей, и от того, что они увидят, когда доберутся до наших стен, зависело больше, чем я мог просчитать. Лагерь на семьдесят человек, карантин с тремя зонами, лекарства, которых не было ни у одного алхимика в радиусе шести дней пути, и привязанный к столбу старик с чёрными глазами, который вибрировал на частоте больной Жилы.

Либо они увидят хаос, и тогда чёрная черта в реестре.

Либо они увидят систему, и тогда шанс.

Я сжал в кармане костяную трубку Наро — гладкую, тёплую от тепла тела, и пошёл к себе домой, потому что до рассвета оставалось шесть часов, и за эти шесть часов мне нужно решить, можно ли ввести серебряный экстракт в кровь умирающей девочки, не убив её раньше, чем грибница доберётся до мозга.

Я считал шаги до двери и думал о том, что арифметика выживания — самая честная из наук, потому что она не врёт и не утешает: она просто складывает числа и показывает итог, а дальше ты решаешь сам, хватит ли тебе того, что осталось.

Я стоял у щели до рассвета.

Правая ладонь в лунке, пальцы на знакомом корне, контур замкнут. Левая рука на бревне частокола, щека прижата к дереву, и смолистый запах старых брёвен перемешивался с горечью костров из-за стены. Мне не нужно витальное зрение, чтобы почувствовать девочку, потому что тональность крови — навык, рождённый вчерашней перегрузкой, работала сама.

Два голоса в одном теле и они почти сравнялись. Ещё час, может два, и чужой перекроет человеческий.

Я убрал руку с корня и пошёл к дому.

Серебряный экстракт стоял на полке в горшке, закрытом тряпкой — густой, масляный, с запахом мяты и горячего железа. Его хватало на одну, от силы на полторы порции, и каждая капля стоила дороже всего, что у меня было, потому что серебристая трава росла только над воспалёнными Жилами, а все Жилы в радиусе доступности лежали в зоне Мора.

Отмерил экстракт костяной трубкой, набрав в широкий конец ровно столько, чтобы при наклоне из узкого вышли три капли. Развёл в кипячёной воде один к восьми: минимальная концентрация, при которой мох в моём домашнем эксперименте ответил бурным ростом ризоидов. Помешал палочкой. Жидкость стала мутноватой, с серебристым отливом, едва заметным на свету.

Горт стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— Лекарь, а это для…

— Для девочки из красной зоны.

Парень замолчал. Потом спросил тихо, голосом, который в последние дни стал ниже на полтона, будто горло устало от крика:

— Поможет?

— Не знаю, Горт. Честно, не знаю. Но если не попробую, через двенадцать часов она станет четвёртой у столба.

Он кивнул, а я взял склянку и вышел.

Утро наступало медленно, свет сочился сквозь кроны косыми полосами, и воздух был холодным, влажным, с привкусом дыма и чего-то металлического.

У щели в южной стене я остановился. Прижался к брёвнам, заглянул.

Отец девочки сидел на земле, обхватив колени руками. Он не спал всю ночь — видел это по его лицу, серому, с запавшими глазами, с трёхдневной щетиной, из-под которой проглядывала кожа, натянутая на скулах так туго, будто черепу стало тесно. Девочка лежала рядом, укрытая шкурой, и её дыхание было неровным, с паузами по четыре-пять секунд, после каждой из которых грудная клетка вздрагивала.

— Дагон, — позвал я через щель.

Он появился через минуту. Из всех людей в карантине Дагон был единственным, кто не задавал вопросов «зачем» и «поможет ли». Он делал то, что я просил, с точностью, которая выдавала человека, привыкшего подчиняться внятным приказам, и в другой жизни я бы решил, что он бывший военный, но здесь это могло означать что угодно: охотник, стражник, караванщик.

— Новое лекарство, — сказал я, передавая склянку через щель. — Не гирудин, другое — серебряный экстракт, разведённый.

Дагон взял склянку и поднёс к глазам, рассматривая на свету. Его пальцы были в тёмных пятнах от чёрной жидкости, текшей из ран обращённых, и я подумал, что этот человек за шесть суток карантина контактировал с заразой больше, чем любой полевой хирург в земных эпидемиях, и при этом его тональность звучала ровно, чисто, без единого призвука болезни, как будто Мор обходил его стороной. Или как будто что-то в его крови не позволяло мицелию закрепиться.