Чтение онлайн

Потом оторвал ладонь от корня.

Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Я положил ладонь обратно на корень, стабилизировал контур и открыл глаза.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Культивация: Прогресс]

Порог 1-го Круга Крови: 36% (+2%)

Автономная циркуляция: 13 мин 40 сек

Фиброзный рубец: живая пограничная зона расширена на 0.3 мм

Новый эффект: «Тихая зона». При медитации в области действия репеллента подавление внешних витальных помех снижает потери энергии на 15%

Если я буду продолжать каждый день, по четыре минуты прицельного воздействия, то через месяц пограничная зона расширится на сантиметр, и рубец, который убил бы меня в прошлой жизни, начнёт сокращаться.

Если я проживу этот месяц.

Закрыл глаза, прижавшись затылком к бревну, и несколько минут просто сидел, слушая ночь. Факелы на вышках горели тускло. Из загона доносилось бормотание, кто-то из жёлтых бредил во сне, и его голос поднимался и опускался — бессмысленный, бесконечный, похожий на молитву.

Крик Дагона разорвал тишину.

Этот звук пробил стену загона, пробил брёвна частокола, пробил ночной воздух и ударил меня в солнечное сплетение, как удар кулака.

Я вскочил и побежал к загону. Ноги слушались плохо после долгого сидения, и левая лодыжка подвернулась на неровности, но я удержался и добежал до внутренней стены за десять секунд. Прижался к щели между брёвнами.

Дагон стоял над полуобратившимся ребёнком. Девочка сидела на шкуре прямо, как кукла, которую посадили и забыли. Правый глаз зажмурен, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях, но левый глаз открыт — чёрный с серебристыми прожилками, и он смотрел не на восток, как все предыдущие разы.

Он смотрел на север.

Левая губа девочки двигалась отдельно от правой, как у марионетки, которой дёрнули одну нить. Голос — не детский, не взрослый, никакой, просто звук, сформированный мышцами, которыми управлял не мозг:

— Сто четырнадцать. Север. Два дня.

Пауза. Дагон стоял и слушал, и его лицо в свете единственного факела казалось вырезанным из дерева.

Потом левая губа дёрнулась снова:

— Каменная Лощина. Все.

Тишина.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками, и его лицо было пустым, выгоревшим, лицом человека, который за один день узнал о гибели своей деревни и о том, что его дочь стала ретранслятором сети, и у которого не осталось эмоций, чтобы реагировать на новое сообщение. Он просто сидел и смотрел перед собой, и в его глазах было то же выражение, что было утром у шестилетнего мальчика — терпение.

Каменная Лощина на севере. Я знал это из разговора с Киреной.

Сто четырнадцать обращённых с севера. Шестьдесят два с юго-востока. Двадцать восемь уже здесь, у стен.

Итого через двое суток — сто семьдесят шесть.

Я прижал ладонь к стене загона. Через контакт с корнем потянулся на север, выжимая из витальной сети максимум информации, расширяя восприятие до предела, дальше, ещё дальше, на самый край слышимости.

И там, где корни здоровых деревьев ещё передавали сигнал, а сигнал больных уже глох и рвался, я почувствовал их — десятки маячков, идущих через мёртвый лес в одном ритме.

Они шли с двух сторон — юго-восток и север. Два потока, сходящихся на Пепельном Корне, как два рукава реки сходятся в одну.

Кольцо замыкалось.

Я убрал руку от стены и сел на землю, прижав спину к брёвнам загона. Из-за стены доносилось дыхание спящих — неровное, хриплое, перемежающееся кашлем. Факел на вышке трещал. Скрежет из-за внешней стены не прекращался, и теперь к нему прибавились два новых маячка.

Мне нужно два дня, чтобы сварить достаточно репеллента, укрепить стену и найти способ разорвать сеть. Иначе… Иначе мы всё умрем.

Смола занялась с третьей попытки.

Бран поджёг факел от угольев, которые принёс в глиняном горшке, и поднёс пламя к первому телу. Смола, которой облили бревна-носилки, сначала зашипела, выбросила густой чёрный дым, потом вспыхнула. Огонь побежал по ткани, в которую было завёрнуто тело, и через несколько секунд от костра потянуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем: горящая плоть — сладковатый, тяжёлый, забивающий ноздри и оседающий на языке жирной плёнкой.

Я стоял у южной стены, в шестидесяти шагах от северного проёма, прижав левую ладонь к корню. Контур замкнулся на втором выдохе, и водоворот в солнечном сплетении выбросил восприятие за пределы тела, за пределы стены, в бурлящую паутину витальной сети.

Первое тело погасло.

Я почувствовал это не глазами и не ушами, а тем новым органом чувств, который вырос за последние недели на стыке медитации и отчаяния: маячок в голове обращённого — тот ровный, медленный пульс на частоте тридцати ударов в минуту, который связывал каждого из них с общей сетью, дрогнул, ускорился до сорока, до пятидесяти, и на долю секунды стал оглушительно громким, как последний крик, а потом оборвался. Но в момент обрыва через корневую сеть прошла волна — низкочастотный импульс короткий и яростный, похожий на удар ладони по натянутой струне.

Все двадцать восемь маячков за стеной замерли.

Полсекунды абсолютной тишины, в которой не скреблись руки, не шуршала земля, не ритмично покачивались тела. Полсекунды и потом движение возобновилось, но темп изменился — если раньше они копали в ритме медленного шага, то теперь темп ускорился, и скрежет из-за стены стал чаще, настойчивее, как стук пальцев по столешнице, когда человек теряет терпение.

Бран облил следующие носилки свежей порцией смолы, и факел коснулся ткани. Огонь рванулся вверх жаднее, чем в первый раз, и маячок второго обращённого прошёл тот же цикл — ускорение, крик, обрыв, но импульс был сильнее, и я физически ощутил его как толчок в грудь, как будто кто-то хлопнул меня по рёбрам ладонью изнутри.

Двадцать восемь маячков за стеной дёрнулись, и двадцать восемь пар рук скребли землю ещё быстрее.

А потом я потянулся дальше, на юго-восток, туда, где два дня назад витальное зрение зафиксировало шестьдесят два маячка, движущихся к Пепельному Корню колонной, и от того, что я увидел, во рту пересохло.

Колонна ускорилась. Маячки, которые раньше двигались со скоростью медленного шага, теперь шли быстрее. Не бежали, нет, обращённые не умеют бегать, мицелий управляет телами грубо, как кукловод, который дёргает за все нити разом, но темп вырос, и расстояние, которое вчера выглядело как трое суток пути, теперь ощущалось как полтора — два, не больше.

На пятом теле импульс прошёл через сеть, и я держал контакт ровно столько, чтобы зафиксировать результат: обращённые за стеной копали с удвоенной скоростью, колонна на юго-востоке ускорилась ещё сильнее.

Я оторвал ладонь от корня и несколько секунд сидел на земле, уставившись на свои руки. Они подрагивали мелкой дрожью, которая не имела отношения к страху, а была обычной мышечной усталостью после десяти минут непрерывного контакта.

Из загона донёсся крик.

— Лекарь! Она опять!