Чтение онлайн

Дотащить Кинрра до хижины было непросто, да ещё под дневным солнцем. Хотя старик и выглядел худым он оказался нелёгкой ношей. Я кое-как перекинул его через спину Мурри. Подросток был не столь силён, как его отец, но всё-таки принял на свои плечи большую часть веса, да и нога моя к тому времени перестала кровоточить. А может быть, подействовало вылизывание.

Но всё равно, пока мы добрались до хижины, то совершенно вымотались. К счастью, озеро с водорослями плескалось совсем рядом, и к нему не требовалось ЛИ спускаться, ни карабкаться наверх. Немного собравшись с силами, я дополз до озера и забинтовал свою рану, а потом вернулся с целебными водорослями для Кинрра.

Ближе к вечеру старик очнулся от беспокойного забытья. Я накормил его с рук, как младенца. Он лежал, прикрыв глаза и бредил, разговаривая с невидимыми собеседниками, жившими в его памяти.

Он говорил о Вапале и говорил о родной стране, как о бесценной, единственной любимой. Эти осколки воспоминаний складывались в край, ничем непохожий на нашу землю скалистых островов и всепоглощающих песков. Он говорил о щедрой земле, покрытой зеленью, о душистом лесном воздухе, о тучных пастбищах, где мирно пасутся яки и ориксы, земле, где не нужно бояться ни голода, ни бурь, где твоя жизнь не зависит от того, дошёл ты до озера или нет.

Потом он запел, и его голос снова стал сильным и крепким. И мелодия принесла с собой неведомый мне доселе покой.

Должно быть, от звуков собственного голоса он очнулся вновь, его глаза открылись и остановились на мне.

— Окажи мне, о рождённый в пустыне… позволь мне Последний раз увидеть, как загораются звёзды.

С этими словами он выпрямился. Откуда берутся силы в этом измождённом теле, удивился я, бросаясь на Помощь. Мы поднялись на его излюбленное место, на Крышу хижины, и я прихватил с собой кифонг, потому Что он всегда брал его туда.

Он провёл ладонями по изогнутым бокам инструмента. Затем со всем старанием настроил, а настроив, опустил на тощие колени.

Со своего любимого места старик мог видеть всё вокруг до самого горизонта, если бы не слабые глаза. В тот вечер он снова стал показывать мне звёзды.

— Вот это — Ожерелье Гурпана, и оно указывает на Древо Эйвора. А чуть пониже — Сосуд Раздоров. Запомни их, — он снова заговорил, как строгий учитель.

— Иди, куда указывает Меч, рождённый в пустыне… там лежит твоя судьба, — он помолчал и неожиданно рассыпался мелким смешком, сменившимся кашлем.

— Твоя судьба, да. Там Вапала. Тебе придётся пересечь пустыню, это суровое испытание, но его не сравнить с теми испытаниями, которые выпадут на твою долю потом.

Его взгляд снова опустился на меня. В сумерках мне показалось, что его глаза сверкнули ну совсем, как кошачьи, пусть даже всего на мгновение.

— Я не собираюсь в Вапалу, — его слова пробудили во мне непонятное, жутковатое беспокойство.

— От своей судьбы не убежать, мальчик, она сама найдёт тебя. Как ни старайся, сын пустыни, как ни петляй, твой путь закончится в Вапале.

И он снова запел. Отдельные слова были понятны, но стоило сложить их вместе, получалось что-то невразумительное:

Его голос ослабел… затих. Затем он заговорил снова:

— Когда возвращаешься к великому Духу, с собой уносишь лишь то, что создано твоим талантом, сомнениями и страхами, силой и слабостью, с которыми появился на свет. Уносишь здесь… и здесь, — он коснулся сначала лба, а потом груди.

Затем старик поднял с колен кифонг. Он держал инструмент, как своё дитя, любимое и дорогое. И он протянул арфу мне.

— Возьми её, сын пустыни, возьми и верни туда, где ей должно быть. И скажи той, что ждёт, — игра началась, и назад пути нет.

Я взял арфу у него из рук, отложил её в сторону и подхватил старика. Кинрр согнулся в приступе кашля, на губах выступили кровавые пузыри, из уголка рта потекла струйка крови. Наконец он выпрямился и снова посмотрел на звёзды.

— Некоторые думают, что звёзды — это другие миры. Мальквин говорил об этом. Если так, то и на них люди тоже живут и умирают, их помнят, потом забывают. Кто был Каланд? — его голос усилился.

— Ни разу не слышал о таком.

— Ни разу не слышал о таком, — передразнил он. — С прошествием сезонов забывать всё легче. Тот, кто встал против Великой Тьмы, забыт, и так же забудут про неё, и может быть, даже ещё быстрее, и я заклинаю тебя, о сын пустыни, заклинаю Заканом и Державой, Алмазом и Саблей…

Я не мог прервать его речь, по коже пробежал мороз, я понял, что происходит — он налагает на меня заклятие, которое не будет снято до тех пор, пока я не выполню его просьбу. А если верить старым сказкам, последняя просьба умирающего — ноша, которую возьмёт на себя не всякий.

— Отправляйся в Вапалу, — его голос снова ослаб. — Скажи… скажи моей повелительнице, что я сдержал свою клятву… так пусть она сдержит свою…

Его голова откинулась мне на плечо, и с губ сорвался высокий, чистый звук. Последняя нота недопетой песни.

И я остался с мёртвым на руках и тяжёлой ношей на душе, сбросить которую никак не мог. Делать нечего придётся идти в Вапалу.

Звон, наполнявший город, проникал повсюду. Пение маленьких мобилей давно стало неотъемлемой частью нашей жизни, и мы не обращали на них внимания. От могучих ударов Императорского Мобиля тряслись даже стены вокруг. В ту ночь уснуть было невозможно, и когда такое случалось, то Равинга использовала это время для работы.

Тяжёлые занавеси надёжно укрывали комнату и наружу не вырывалось ни малейшего лучика света. А внутри горело шесть ламп, по три на каждом конце стола, и их яркий свет не позволял ни малейшей детали нашей работы ускользнуть от наших глаз.

Пальцы Равинги порхали над столом с иголками, маленьким паяльником, с какими-то крошечными инструментами, которые и в руках-то удержать почти невозможно, и кукла под её руками принимала всё более определённую форму. Согласно заказу последнего клиента, она делала посмертную куклу — куклу Императора.

Мне она поручила другую работу. Я ещё не знала когда надо сказать нужное заклинание, или какой пасч сделать, прежде чем взяться за маленькие инструменты Поэтому я делала фигуру не человека, а песчаного кота. Наши домашние котти устроились сбоку, не сводя с меня внимательных глаз.

На столе передо мной лежал эскиз, каждый его уголок прижимала резная статуэтка. Статуэтки тоже были символами силы. Одна — копия Голубого Леопарда, верно служащего Императору, вторая — як, самка-вожак стада, гордая и сильная, избранная по праву. Третьей была котти, вырезанная из какого-то очень плотного черного камня, гладкая, точно стеклянная на ощупь, и необычно тяжёлая для своих размеров; а четвёртой фигурой являлся человек, лицо которого было очерчено так уверенно, что не могло быть ничем иным, как портретом. Портретом человека, которого я знала, о котором втихомолку шептались на рынке, о котором говорили, что даже в собственной семье ему не нашлось места, таким он был малодушным, этот Хинккель из Каулаве.