Чтение онлайн

Прошли выходные, и в понедельник Рейнард вернулся в банк. Работы оказалось необычайно много, и очевидно было, что и вторник выдастся напряженным; вряд ли ему удастся отпроситься на день без действительно неотложной причины. Рейнард заметил, что в мыслях у него возникла знакомая двойственность: он наконец-то осознал, что «запись», назначенная на завтра, была для него неосуществима, — и в то же время продолжал думать и действовать так, словно она была не только возможна, но и неизбежна. Он совершенно не представлял себе, как найти призывной пункт, и к тому же начинал уже склоняться к мысли, что вся эта затея — какой-то хитроумный розыгрыш, устроенный Роем Арчером. И все же, вопреки здравому смыслу, Рейнард упорствовал в своей вере.

В ночь на вторник он спал мало. Казалось, в окрестностях объявилось необычайное количество самолетов: их низкий, вибрирующий гул не утихал всю ночь, преследуя Рейнарда воспоминаниями о его субботней прогулке.

В конце концов наступил рассвет, бессолнечный и унылый, — утро вторника, первое декабря. Рейнард поднялся как обычно, приготовил себе завтрак и отправился в банк. Он ощущал неприятную усталость после бессонной ночи, но ум его был непривычно спокоен. В банке он проработал с обычным успехом до половины первого, когда, как правило, уходил на обед.

Сегодня, однако, вместо того, чтобы, по обыкновению, отправиться в «Чайную Шэмрок», он зашагал к мэрии. Если в последний момент его и посетила надежда на возможную встречу с Роем Арчером, то она была обречена на крушение. Пока он стоял у остановки, пришел автобус на Прайорсхолт, и он испытал страстный позыв прогулять работу и удивить мать, приехав домой пораньше. По странности, этот позыв, казалось, имел своим источником и средоточием металлическую пластинку, прикрепленную сзади к автобусу; на ней стояла непонятная надпись в виде официального кода — вероятно, что-то вроде обозначения маршрута автобуса или его местонахождения в Парке Глэмберской Транспортной Компании. Черные знаки почему-то отпечатались в сознании Рейнарда с необычайной яркостью, хотя в тот момент он не мог подобрать этому разумного объяснения. Автобус, как он заметил, был в такой час непривычно набит — в основным, молодыми мужчинами; вероятно, это были рабочие, возвращавшиеся с какой-то ранней смены. Он неохотно повернул назад и пошел в «Чайную Шэмрок». Тот факт, что он устоял перед позывом прогулять работу, поселил в нем ноющее чувство вины. Терзаться было совершенно не из-за чего; более того, ему как раз следовало бы праздновать моральную победу; однако это чувство, нарастая, преследовало его до вечера.

Как он и ожидал, ему пришлось задержаться в банке, и домой он собрался только в пять. Он обнаружил, что теперь может думать о своей «записи» спокойно и отстраненно; в конце концов, он сделал все, что мог, и если не сумел сдержать «обещание» Рою — как он это все еще иногда про себя называл, — то не из-за недостатка готовности. И все же теперь, почти под конец дня, он невольно испытывал некоторое облегчение, оттого что мог, как и раньше, распоряжаться своей свободой.

Дома все было как обычно. Миссис Лэнгриш приготовила ужин, а потом Рейнард сел за пианино и сыграл сонату Моцарта и несколько прелюдий Дебюсси, которые его мать, прежде чем оглохнуть, в особенности любила. Позже, решив подышать свежим воздухом, он пошел прогуляться. Почти машинально он свернул на ту же дорогу, по которой проходил в субботу; стоял безветренный вечер, моросил дождь, и Рейнард снова подумал, каким угрюмо-безжизненным выглядит все вокруг. Природа забылась глубоким сном: через месяц или около того сквозь палые листья бука пробьются первые ростки, в сумерках запоют птицы, но сейчас стоял мертвый сезон, и жизнь затаилась под землей, в скованной льдом темноте, без движения и звука.

На вершине дороги Рейнард, по обыкновению, свернул в лесок — и сразу же несколько болезненных уколов в голени и бедра заставили его отскочить назад; брючная ткань распоролась и порвалась, и, чиркнув спичкой, он увидел, что вошел прямо в свежевозведенную ограду из колючей проволоки. Брюки его были разодраны, царапины на ногах саднили; дрожа от шока и внезапно вспыхнувшего гнева, он отступил на тропу и едва не выругался вслух, но его удержало какое-то странное подозрение: в этот миг он был убежден, что в роще он не один — кто-то или что-то присутствовало, смотря и слушая, среди промокших голых деревьев.

Шагая обратно по дороге, он вновь услышал привычный гул самолета, и где-то далеко на горизонте, к юго-востоку, луч прожектора заскользил по лохматым, налитым дождем облакам. Бесшумный, словно вымерший вечер давил на деревню мягким, но ощутимым весом; на улицах ничто не шевелилось, горело лишь несколько огней. Из окон паба «Мотив сменился» струился слабый свет и доносился приглушенный шум голосов. Ужасно устав и ощущая себя отчего-то выдохшимся и еле живым, Рейнард медленно плелся к дому. Вдруг, безо всякой видимой причины, в голове у него сверкнула картинка — явственная и яркая, словно вспышка спички: он опять увидел металлическую пластинку сзади автобуса на Прайорсхолт и на ней закодированную надпись: она, как Рейнард с удивлением обнаружил, припомнилась ему сейчас совершенно четко. И в тот же миг к нему вернулось другое, более давнее воспоминание: он снова слушал объявление в гимнастическом зале у Римского Лагеря… Годный личный состав должен явиться на призывной пункт, отдел Х.19…

Несколько минут Рейнард стоял застыв на окутанной тьмой улице — сердце у него колотилось так, что чуть не выскакивало из груди. Отдел Х.19: официальный шифр сзади автобуса, показавшийся ему тогда отчего-то странно значимым, совпадал с кодовым обозначением призывного пункта. Как он мог тогда не догадаться? Теперь же он вспомнил и еще кое-что, будто голос проговорил это снова: должен явиться на призывной пункт, отдел Х.19, до 16:30…

Механически, чувствуя тщетность этого действия, он посмотрел на часы: полдевятого. Даже если бы он смог добраться до центра, теперь было уже слишком поздно: час «Ч» прошел, он упустил свой шанс — свой единственный шанс — спастись.

Медленно, во власти безутешного отчаяния и угрызений совести, которые, как он знал, будут преследовать его до конца жизни, побрел он к освещенным окнам материнского дома.

В последующие недели Рейнард испытал все симптомы, от которых страдает человек, перенесший нервное потрясение: он чрезмерно уставал даже от небольшого усилия и каждый день к вечеру чувствовал себя измотанным, однако ночью не мог уснуть; он становился все более раздражительным с коллегами по банку и даже с матерью; малейшая неудача вызывала у него несоразмерную эмоциональную реакцию, и затерявшегося карандаша или сломавшейся спички было достаточно, чтобы на глазах у него выступили слезы. Пустячные действия исполнились огромного, чреватого мировым потрясением смысла; для него стало почти невозможным принять хоть какое-то решение, сколь бы незначительным оно ни было: даже выбор в обед между чашкой чая и чашкой кофе казался равнозначным выбору между спасением и проклятием.

И все же постепенно, по мере того как шли недели, к нему стало возвращаться спокойствие. Врач, к которому он обратился, пожаловавшись на «разбитость», выписал ему «Сироп Истона» [10] ; к тому же, Рейнард сохранил привычку совершать долгие прогулки по выходным, и к Рождеству начал — по крайней мере физически — чувствовать некоторое улучшение.

Прошло Рождество: в доме Лэнгришей его отпраздновали самым незатейливым образом; наступил январь с первыми подснежниками в саду и первым оперением молодой зелени на живых изгородях. На прогулках Рейнард — возможно, просто из-за недостатка инициативы — все чаще выбирал дорогу, идущую вдоль рощи и пересекавшую рельсы; однако он уже не заходил так далеко, как в тот раз, когда увидел на ферме солдат, — теперь он предпочитал за железной дорогой сворачивать направо и возвращался домой другим путем.

Рощу на вершине дороги огородили колючей проволокой, с которой у него и состоялось болезненное знакомство в тот вечер первого декабря. Ограждение — очевидного объяснения которому, похоже, не имелось — было грозным препятствием, труднопреодолимым для того, кому вздумалось бы нарушить границы территории, ставшей теперь, по-видимому, частной. Рейнарда проволока странно раздражала: не то чтобы он особо любил рощу, но срезать через нее дорогу вошло у него в привычку, и он был возмущен тем, что лишился этой маленькой привилегии. То была одна из множества мелких незадач, которые, при нынешней нервозности Рейнарда, могли чрезмерно его рассердить или огорчить.

Как-то воскресным днем, в начале февраля, он вышел на прогулку раньше обычного. Стояла пасмурная, безветренная погода; под живыми изгородями и вдоль окраин полей все еще лежали полоски снега от случившейся на неделе пурги; крупные капли вяло, с печальной неохотой, падали с не оттаявших до конца деревьев на заледенелую тропу и промокшие растения оград.

Дойдя до вершины узкой дороги, Рейнард остановился и оглянулся на деревню — та лежала прямо под ним, вытянувшись вдоль долины: неправильное, удлиненное скопление красных черепичных крыш. В одном конце высилась башня церкви, полускрытая окружающими деревьями; рядом с ней, на небольшой возвышенности, стоял материнский дом — до боли знакомый, непреложный центр его жизни, которую он ненавидел и из которой, как он предполагал, ему никогда не вырваться.