Чтение онлайн

— Вот за это спасибо, — и я бросил взгляд на тёмные окна соседей, на закрытые витрины магазина, — а я и так могу, да?

— Можешь, Даня, — подбодрила она меня, — ты сейчас и не такое можешь! И не становись злым, Даня, не надо, зла и без тебя в мире хватает, сильные добрыми должны быть, ну или хотя бы равнодушными, обещай мне Даня, вот, кстати, в счёт долга обещай, сделай это и будем мы квиты!

— Да за что ж вы меня так, баб Маша, — даже растерялся я и мне стало обидно, — что ж я, по-вашему, злодей какой? Никогда мне мучительство не нравилось, и обманывать я не люблю, и обижать кого зазря тоже. Какие между нами могут быть квиты?

— Вот и помни про это, — и тонкий палец чувствительно ткнулся мне в грудь, — когда у тебя ум за разум начнёт заходить, от силы заходить, от возможностей, помни об этом, Даня, помни всегда! Что нет маленькой боли, что крысюшку бесприютную в огне сжечь всё равно что человека спалить, больно им будет одинаково, и мучиться они будут одинаково тоже! И что все грехи их падут на тебя! Будь милосердным, Даня, сильному милосердным быть легко, и не забывай о чужой боли никогда!

— Клянусь, — и мне пришлось приложить к сердцу руку, чтобы от всего сердца, чтобы не забыть, — клянусь, баба Маша! И спасибо вам, век помнить буду!

— А раз так, — и баба Маша, откинув в сторону торжественность момента, резко стала азартной, и хлопнула она в ладони, и даже зажмурилась от нетерпения, — то давай уже приступим! А то болтаем всё, болтаем, а дело стоит! И это, давай сейчас попрощаемся, что ли, потому что, как закончим, я домой побегу, огородами побегу, чтобы не заметил никто, ну и тебе бечь тоже надо будет, не знаю уж, куда.

— Не надо прощаться, — попросил я её, — до свидания, баб Маша, до свидания только. Прощаться я с вами не хочу и не буду. Когда смогу, когда вернусь, так каждый день год целый, а то и больше, буду ходить к вам по вечерам с чаем и тортиком, да слушать вас, слушать и слушать, на ус мотать. И это будет, обязательно будет, так и знайте, вы меня дождитесь только, баб Маша, будьте осторожны, обещаете?

— Охти ж мне, старой, — и она, снова всхлипнув, обняла меня от всей души, да и я облапил её тоже, но легонько так, с почтением, как самый настоящий внук. — Спасибо тебе, Данечка, пусть всё у тебя получится, а я-то уж тут буду сидеть тише мышки, не беспокойся за меня! Не первый год на свете живу, знаю, как с этими стервами себя вести, трудно мне будет, но справлюсь как-нибудь! Ты сам только, сам выживи, если сумеешь, так и я с тобой, на пару, а если нет, то не будет мне и другим просвета, помни об этом! На тебя одна надежда!

— Ну, тогда начнём, — и я, осторожно отстранив её, заговорщицки ей подмигнул, — наше безнадёжное предприятие?

— А и, — и она, вытащив из кармана платочек, промокнула глаза, — начнём! Совсем ты мне мозги запудрил, Даня, то плачу я, то улыбаюсь, то в жар меня бросает, то в холод! А ведь я с самого начала спокойная была! Я ведь на дело настраивалась! Но теперь всё, теперь ты, Данечка, давай, жги не жалей, от всей души жги, но не со всей мощи, не надо, потихонечку, полегонечку начни, а я тебе помогать и направлять буду!

И я на этом, отпустив бабу Машу да повернувшись лицом к дому, начал. Но не все три дела одновременно, я же не Гай Юлий Цезарь, а с малого, с собственных вещей в чугунной урне. И почему-то мне сначала на ум пришли какие-то цифры, и что железо размагничивается при восьмистах градусах, и что обычный костёр, да ещё из сырых дров, даёт много меньше да и долго это, в минуту точно не уложусь, но не стоять же мне тут, палочкой этот вонючий мусорный костёр помешивая, и что, конечно, было бы неплохо всю эту мою деятельность перевести в понятные мне единицы измерения, но тут баба Маша выписала мне третий за вечер подзатыльник, вновь звонко и от всей души назвав меня по-польски пёсьей кровью.

И я, дёрнувшись от неожиданности, так дал, из левой руки дал прямо в урну, что она мгновенно раскалилась до ярко-жёлтого свечения, то есть до тысячи ста градусов верных, да что ж со мной сегодня такое, что за профессиональная деформация.

В урне что-то глухо бухнуло и выскочило дымным облаком, хотя почему что-то, это ж вода испарилась ударным способом, хорошо ещё, что всю неделю погоды стояли сухие, а то бы так дало, как из пушки бы дало, и ловил бы я потом свой телефон с карточками по всей округе, в жёлто-белом отсвете раскалённого металла, что осветил собой всю нашу улицу не хуже фонаря.

Баба Маша, моментально что-то сообразив, за рукав потянула меня в тень, в кусты, крепко потянула, и я поддался, доверившись ей и не глядя под ноги, ведь сейчас вылезут же все, на пожар поглядеть, а тут мы с ней торчим, как три, то есть два, тополя где-то там, не помню уж где. Но со мной-то ладно, мне уже скрываться смысла нет, а вот с ней как?

— Я глаза умею отводить! — каким-то образом поняла мои внезапные терзания баба Маша, — не отвлекайся, Данечка, пускай свою тигру!

И я пустил в дело бесновавшегося во мне зверя, и показал ему ход, через вентиляцию ход, и дал чёткую задачу, и дёрнул его за хвост без всякой жалости, усаживая на задницу рядом с урной, когда он было в азарте попытался от меня отмахнуться.

— Делай то, что я тебе говорю! — громко, вслух, в неожиданной и лютой злобе, приказал я, вызверившись ему прямо глаза, подчиняя себе и ломая чужую волю, — иначе пожалеешь!

Зверь растерянно оглянулся, а потом неожиданно и оглушительно, во весь голос и на всю округу, с обидой и попыткой примириться, мол, чего это ты, хозяин, мяукнул мне в ответ, если только можно это было назвать мяуканьем. Но все окрестные собаки всполошились как никогда, они заверещали в диком страхе, они начали рваться с цепей и забиваться в тёмные углы, ведь это для них был ужас наяву, давний ужас, из глубины времён, неожиданно заявивший о себе, да ещё и вместе со свежей гарью, опалившей им чуткие ноздри, огня-то они боялись тоже.

— Так его, Данечка! — неожиданно и звонко поддержала меня баба Маша, — так его! Со всеми с нами так, слышишь! Только так и никак иначе! И запускай его давай, быстрее запускай, а то вон, повылазили уже!

Из частных домов уже действительно повылазили разбуженные люди, там перекрикивались тревожно, но со дворов на улицу ещё не выходили, да и в окнах сталинок начал зажигаться свет, и я понял, что да, надо поспешить.

— Я — твой хозяин, — но всё же это был тот самый случай, когда нужно было погодить, — а ты — мой слуга. Другом мне стать ты не заслужил ещё. Или так, или уходи. Решай прямо сейчас, или я сам тебя выгоню.

Сил в звере было много, подкормился он у меня за эти несколько часов, подъелся здорово, накопил дури, на неделю хватит, не меньше, ну или на пару тысяч километров хода, так что если захочет уйти, пусть идёт, держать не буду. Я и правда был готов его отпустить, ведь хуже нет иметь зверя, что будет постоянно пытаться жить своей волей и регулярно проверять тебя на прочность, лучше лишиться части сил, но рассчитывать только на то, что будет подчиняться тебе беспрекословно, в чём будешь иметь полную уверенность.