Сквозь ставни, в щели – елкой, Сиренью и малиной – Несчитанный, без толку Льет запах за гардины. В ночной и смутной спальне, Когда замолкнул ливень, Углы и умывальник Темней и молчаливей. Не спится. Невозможно Заснуть, когда чернильный Сад в щель неосторожно Дохнет зеркальной пылью, Когда свистит по вьюшкам, Когда в свинцовом свете Бежит через подушки Росистый острый ветер.
ОСЕНЬ
Здесь дни, что в граненом ручье потонули, Как листья из глины с нищих веток. Что дашь ты взамен, если дремлет улей И пчелы на спячку ушли из лета? Что дашь ты взамен, о сестра колосьев? Тугими снопами поломан воздух. Но буковых листьев не жаль колесам, Кленовые – в красных зубцах – как звезды. Зачем Георгики, как Виргилий, Ты вновь сочиняешь на жнивьях русых? Репьи кузнечиков похоронили Зеленострунных и остроусых. Уж заяц слинявший перебегает Дорожку, весь в искрах бересклета, И голавли идут берегами В стеклянных столбах водяного света. И в сердце стучится весть потери, Как почтальон листком телеграммы, И сердце все открывает двери И настежь распахивает рамы. Эй, листья, сюда! В сквозняке оконном Оглядывать книги, упасть в ладони, Осыпаться в клетках паркета кленом, Лечь мертвыми крыльями на подоконник! Август 1929 Ока
БАБУШКА
Ты стареешь Рублевской иконой, Край серебряных яблонь и снега, Край старушек и низких балконов, Теплых домиков и почтальонов, Разъезжающих в тряских телегах. Там, в просторе уездного дома – Никого. Только бабушка бродит. Так же выстланы сени соломой, Тот же липовый запах знакомый, Так же бабушка к утрене ходит. С черным зонтиком – даже в погоду. Зонтик. Тальма. Стеклярус наколки. Хоть за семьдесят, – крепкого роду: Только суше, темней год от году, Только пальцы не держат иголки. Мир – старушкам! Мы с гордым презреньем Не глядим на старинные вещи. В наши годы других поколений, В наши годы борьбы и сомнений Жадны мы до любви человечьей. 1929
* * *
Что на свете выше Светлых чердаков? А. Блок Мы живем не по плану. Не так, Как хотелось. Мы гибнем в ошибках... Я такой же глупец и чудак: Мне по-прежнему дорог чердак И твоя молодая улыбка. Ты всё так же легка и светла, И полна откровений мгновенных. Я не знаю, как ты пронесла Столько света и столько тепла Сквозь сумятицу лет незабвенных. Ищешь ты человека в любом, Как и прежде, забыв про обличье. Как тогда, баррикадным огнем Не смущаясь, за каждым углом Ты забытых и раненых ищешь. Только хватит ли воли твоей? Грея каждого светлым участьем, В шуме быстрых и уличных дней Ты забыла о жизни своей И на улицу вынесла счастье. И – в ошибках своих глубока, Без креста оставаясь сестрою, – Ты, как прежде, светла и легка Даже ночью, в огнях чердака, Где живешь и сгораешь со мною. 1929
КРЯКУШИ
Отстали крякуши. Глядят в тростниках На озеро, – шире пустыни, – На утренний ветер в стеклянных кустах, На синие льдинки в крутых берегах, На белое утро, на иней. Лететь бы!.. От стаи не сыщешь следа, – Его не оставили птицы... Как будто бы утром пришли навсегда Холодное небо, нагая вода И зимняя песня синицы...
ЗИМОЙ
В квартире пахнет яблоком осенним И рыжиком, и медом, и сосной. Холодный день заглядывает в сени И гонится за речкой ледяной. Недавний друг, уехавший знакомый, Мерещится по вечерам, в тени... Она идет с медлительной истомой, Такая же прозрачная, как дни. Ключами глаз струится на поляны, И что ни шаг, то слаще и грустней Идти в снегах, под облаком румяным, И слушать красногрудых снегирей. Затих погост, и примелькались зайцы, И лисий хвост в оврагах зачастил. Она дыханьем согревает пальцы И переходит хрустнувший настил. Короткий день с зимою расстается, И поворот записан на столбе. Она стоит у белого колодца И думает: – «Я друга жду к себе».
ЛЕТО
Дом, как флакон, – хоть пробкой запечатай, – Сухим цветочным запахом налит. В браслетах желтых шершень полосатый, Кружась, по светлой комнате звенит, – И плавают лучистые квадраты. Над кафельною печкой, поперек Просторной этой комнаты протянут Тугой струною бронзовый шнурок: На нем грибы коричневые вянут, – Да сыплет штукатурку потолок. Какое счастье: этот летний дом, Где каждый угол наши думы помнит. О, дачный месяц! Мы опять вдвоем Вдыхаем запах перегретых комнат – И молодости молимся тайком.
ШИНЕЛЬ
Пусть на двоих одна шинель, Мы спали под одной. Мы вместе множество недель Шли по земле степной. Земля была сыра, тепла, А нам по двадцать лет. Нас обгоняла, с нами шла Весна, которой нет. Благополучно избежав Осколков, пуль, штыков, Мы в пыльный Екатеринослав Вошли без башмаков. Но тут холера догнала, Забрали в лазарет. И утром от него ушла Весна, которой нет. А после множество недель – Поход и степь вокруг. И одному пришлась шинель, Что одевала двух.
ДЕВЧОНКА
Девчонка, Вся в махорочном Голубоватом дыме. И точечки зеленые В прищуренных глазах. Я долго помнил легкое Приветливое имя. Да позабыл И помню лишь Платочек на плечах. Армейская редакция. Газета фронтовая. Не брился больше месяца. Наган через плечо. Она была корректоршей. Ночей не досыпая, Работала без устали, Старалась горячо. Мы спорили о будущем, Питались воблой горькою, Ходили в драных ватниках, Мотались по степям. Она, склонясь над гранками, Похрустывала коркою И, молча, карандашиком Водила по строкам. И ей не посчастливилось. На фронте под Царицыном Шальным осколком в голову Убило наповал. Дул резкий ветер с севера. И ветром било в лица нам. Остановиться некогда: Весь корпус наступал.
ЗООТЕХНИК
В зырянской малице, в меховых пимах, Ремнем перетянут, на ремне – нож, И лишь не по-здешнему в роговых очках Да не по-здешнему про себя поешь. Вот уже два года, как ты Ленинград Покинул, закончив учебу свою. Вот уже два года среди оленьих стад Ты под ветром носишься в ледяном краю. И от ветра полярного смоляной Смуглотой покрыло скулы твои. Ты помнишь, что послан сюда страной Не затем, чтоб раздумывать о той любви. Ты не раскисаешь, когда в пастуший чум Норд-ост врывается загасить костер. Ты не раскисаешь от легких дум Про тот в виноградных искорках взор. Ты ночуешь «чикумбакушки», когда метель Бьет быкам в морды – и нарты стоят. Ты в снег зарываешься (холодна постель! А ветры ходят, а ветры свистят!). Ты, недавний студент, зоотехник, уже Закалился, развился, поздоровел, окреп, Ты позабыл, как на пятом этаже Зубрил и крошил на учебнике хлеб. Ты просто делаешь дело свое, Ты оленей узнал, как мы – людей, И совсем не беда, когда в твое житье Вдруг врывается песенка о той, о ней. И она отдает чуть-чуть грустнотцой, Той печалинкой, от которой зудят глаза. Не стыдись, мой товарищ, не бойся, герой, Если даже нет-нет и взблеснет слеза! Я знаю тебя хорошо-хорошо! Ты друзей не продашь и ружье возьмешь, Ты в самый мелкий-мелкий порошок Всех врагов республики разотрешь.
ИОКАНЬГА
Здесь нет человеческой воли, Когда я гляжу с парохода. Здесь корчатся камни от боли В каких-то космических родах. Здесь в судорогах, в столпотвореньи Бесформенные, как недоноски, Застыли глыбастые звенья Под грубым норд-остовым порском. А в сердце пятнадцатилетний Отстой с остротой нашатырной Вдруг память лучами осветит, Ударит хандрою всемирной. И руки опустишь невольно, Сутулясь, из лодки на берег Взбираешься, всем недовольный, К обуглившимся поверьям… Итак – интервенция, лагерь – Где несколько сот заключенных, Где бритты в начищенных крагах Спасали «закон просвещенный»; Где бритты в поношенных бутсах, Такой же закон исполняя, Старались не промахнуться Для славы британского края; Где злые заморские пули Впивались в героев, как осы, И тело стремглав по откосу Катилось под взглядами Пуля; Где белогвардейской рукою Воздвигнуты виселиц рамы, И утром забавой простою Казалося вздернуть упрямых… Как трудно дышать этой болью! Где вы, страстотерпцы-поморы? Какою крепчайшею солью Солили вас Кольские горы? Где камень, которым прикрыто Бесстрашное сердце? Какими Глазами на каменных плитах Читали вы Ленина имя? Плечистые, с мужеством ясным В глазах, рыбаки и матросы, Встречали любую опасность Без аханья и без вопросов. Мне было бы с вами отрадно Бить чаек и зверя морского. Мы сети б кидали как надо, Всегда возвращаясь с уловом. Мы запросто пели б, курили, Пускали бы кольца на воздух. Мы вместе б девчонок любили При низких серебряных звездах. Но даже и вы б удивились, Узнав, как в короткое лето Над смертью, над гибелью этой Рыбацкая жизнь возродилась.