Знакомьтесь, Черчилль
Шрифт:
Без ума от мальчика. Ноэль Кауард, лето 1939 года
На протяжении 1920-х и 1930-х Ноэль Кауард занимал в британской поп-культуре уникальное и весьма прибыльное место: его пьесы, от «Водоворота» и «Сенной лихорадки» до «Кавалькады», имели огромный успех (как в Великобритании, так и в США). Его песни, такие как Mad Dogs and Englishmen («Бешеные псы и англичане»), также были безумно популярны. Как и многие чрезвычайно остроумные люди, больше всего на свете он хотел, чтобы его воспринимали всерьез. Сейчас, когда грохотали барабаны войны, он уже занимался кое-какой разведывательной деятельностью: в основном она заключалась в том, чтобы максимально востро держать ухо в роскошных салонах. Но ему хотелось делать для страны больше. При посредничестве канадца Кэмпбелла Стюарта, главного редактора The Times, он смог встретиться с Уинстоном Черчиллем. (Они встречались раньше в Чартвелл-хаусе, Черчилль тогда учил Кауарда премудростям живописи.) Это был момент, когда образ Черчилля в воображении народа начал резко меняться. Еще до возвращения на Даунинг-стрит, 10 бунтарь превратился в воина и стал объектом восхищения многих.
87
Coward N. Future Indefinite. Heinemann, 1954.
«Я осознавал… что он неправильно понимает мои мотивы, — писал Ноэль Кауард, — что я накрепко загнал в его разум идею, будто мечтаю стать гламурным агентом секретной службы». Это был вечер среди уютных ламп и диванов Чартвелл-хауса, и ситуация явно выходила из-под контроля Кауарда. Хотя, справедливости ради, для Черчилля идея шпионажа всегда была вполне реалистичной: по сути, речь шла ни о чем ином, как об удачном кастинге.
На самом деле Кауард уже был шпионом и передавал информацию сэру Роберту Ванситтарту из Министерства иностранных дел. Путешествуя по Европе, из Варшавы в Стокгольм, якобы в рамках театральной деятельности, он измерял политическую температуру на дипломатических и аристократических приемах и оценивал, например, такие аспекты, как престиж и мощь Великобритании в восприятии мира. Более жестокая сторона шпионажа — диверсии и убийства — была бы, пожалуй, куда более сложной задачей для одного из самых узнаваемых лиц Европы.
Это была прелюдия к войне: шла мобилизация населения; мужчины готовились вступить в войска; женщины — занять их места на заводах и фабриках. Естественно, элита и представители шоу-бизнеса тоже горели желанием внести свою лепту в битву с врагом. А какая военная роль лучше всего подойдет богемному драматургу и певцу с сигаретой в длинном мундштуке?
Кауард, вполне ожидаемо, предпочел бы должность в Королевском флоте, которая могла бы стать логичным продолжением его предыдущих квазидипломатических усилий в международных посольствах и расширила бы его влияние.
«К тому времени я был знаком с Уинстоном Черчиллем уже несколько лет, но близко никогда его не знал. Мы время от времени встречались с ним, с Энтони и Беатрис Иденами и с Дианой и Даффом Куперами на вилле Максин на юге Франции. Я пару раз бывал в Чартвелле, где он твердо, но по-доброму читал мне лекции о том, что писать надо маслом, а не баловаться акварелью. Он всегда был со мной вежлив и любезен, хотя меня вечно мучило подозрение, что что-то во мне ему не нравилось. Это меня, конечно, беспокоило, поскольку мысль, что во мне есть то, что может кому-то не понравиться, волнует меня всегда. Естественно, мысль о возможном неодобрении со стороны Уинстона Черчилля, которым я так восхищался и которого безмерно уважал, со временем непременно переросла бы из простой тревоги в настоящую катастрофу. Однако я твердо решил не позволять этим гипотетическим сомнениям лишать меня природного самообладания и заставлять чувствовать себя неловко в его присутствии. После ужина я играл на пианино и спел ему несколько своих легких песенок, которые ему всегда нравились: “Бешеные псы и англичане” — его любимая, на втором месте с небольшим отставанием “Не пускайте свою дочь на сцену, миссис Уортингтон”».
Впрочем, Кауард приехал в Чартвелл-хаус не ради развлечения: в тот вечер у него была конкретная цель. В какой-то момент он отошел от пианино и попросил Черчилля поговорить с ним наедине. «Он увел меня в другую комнату, мы расселись по креслам с виски с содовой в руках, и я начал объяснять ему… как, по моему мнению, мог бы оказать наилучшую услугу своей стране, раз уж она на грани войны». В числе прочего Кауард упомянул о своем «творческом интеллекте» и позже вспоминал, что слово «интеллект» как-то сразу насторожило его собеседника.
Черчилль явно решил, что Кауард хочет стать шпионом [88] . Тот пытался это отрицать, утверждая, что «сам факт моей славы» сильно усложнил бы выполнение секретного задания в любой форме. Но Черчилль буквально зациклился на этой мысли и теперь был настроен на то, чтобы любой ценой отговорить Кауарда от курса на этот вид деятельности.
[Черчилль] раздраженно сказал: «В разведывательной службе от вас не будет никакой пользы». Я, так же с трудом подавляя раздражение, попытался объяснить ему, что вовсе не имел в виду «разведывательную деятельность», что речь исключительно о моем личном интеллекте. Ничего не помогало… В конце концов он… сделал бравурный жест и драматично сказал: «Отправляйтесь на военный корабль и увидьте все в действии! Идите и пойте им там под грохот пушек — вот ваша работа!» Я же, как мне кажется, проявив весьма похвальную сдержанность, сумел воздержаться от возражений в том смысле, что если боевой дух Королевского флота в упадке, и они не могут вступить в бой без моих «Бешеных псов и англичан», то у нас изначально серьезные проблемы…
88
Английское слово intelligence переводится и как «интеллект», и как «разведка». Прим. пер.
Несмотря на это недоразумение, Кауард в конце концов нашел способ послужить своей стране так, как ему хотелось: в первые же недели войны он основал в Париже британское бюро пропаганды. Оно постепенно прекратило свою деятельность еще до начала нацистского вторжения во Францию, но позже Ноэль Кауард намного более плодотворно провел время в США, подыскивая политиков и журналистов, которые рассказывали соотечественникам о военных усилиях Британии, и обеспечивая тем самым конкретную поддержку своей стране. Но самым важным и потрясающим был его всеобъемлющий творческий вклад, в том числе пронзительная песня времен бомбардировок Лондона под названием «Лондонская гордость» и душераздирающий фильм 1942 года «Повесть об одном корабле». С точки зрения поднятия морального духа нации этот вклад неоценим. То, что его песни и фильмы находят отклик в душах людей до сих пор, показывает, насколько мощным было их влияние в те далекие и страшные дни. Уинстон Черчилль и Ноэль Кауард остались друзьями, и мы еще встретимся с Кауардом по более мрачному поводу.
Секретный вес. Квартира Вика Оливера, 3 сентября 1939 года
Несмотря на изначальную неприязнь между Черчиллем и его зятем, стоит задуматься об одном небольшом эпизоде, явно свидетельствующем об их взаимном уважении. Это случилось в день объявления войны с Германией, 3 сентября 1939 года.
Тот день начался для Черчилля и Клементины в их лондонской квартире с того, что они слушали по радио тяжелую и мрачную трансляцию речи Невилла Чемберлена. «Едва он перестал говорить, в уши слушателей ударил странный, долгий вой, который вскоре станет всем знакомым». Клементина, услышав тогда сирену воздушной тревоги, заметила, что немцы весьма расторопны. Но пока это были учения; небо над головой лондонцев уже кишело серебристыми аэростатами заграждения.
89
Oliver, Mr Showbusiness.
Взяв «бутылку бренди и другие необходимые медицинские успокоители», мистер и миссис Черчилль спустились в местное бомбоубежище: это был первый и единственный раз, когда они сделали это как гражданские лица. «Все были веселы и возбуждены, — вспоминал Черчилль, — как принято в Англии, когда народ стоит на пороге неизведанного». Однако сам он не питал иллюзий в отношении тьмы, которая ждала страну впереди. В том бомбоубежище «мое воображение живо рисовало картины разорений, резни и страшных взрывов, сотрясающих землю; я слышал грохот рушащихся зданий в пыли и руинах».
Затем был отбой и выход наверх, на сентябрьское солнце. Черчилль отправился в палату общин, где его хотел видеть Невилл Чемберлен. Ему вернули пост первого лорда Адмиралтейства. Первым делом Черчилль сообщил в Адмиралтейство, что к шести вечера будет там. Флоту отправили весть: «Уинстон вернулся».
Прежде чем снова взяться за дело, Черчилль организовал импровизированный обед, на котором присутствовали Клементина, Диана и ее муж Дункан Сэндис, а также дочь Сара и ее избранник Вик Оливер. Место сбора — дом Оливеров на Маршам-стрит, неподалеку от палаты общин.
Подавали шампанское, бокалы поднимали, разумеется, за «победу». И вдруг Черчилль обратился именно к Вику Оливеру. «Никто не прислушивался к моим предупреждениям», — сказал он комику, и, как позже вспоминал Оливер, тесть выглядел в тот день «грустнее, чем когда-либо раньше». После обеда Черчилль удалился для долгого послеобеденного сна в спальню Вика и Сары. Этот человек готовился взвалить на свои плечи обязанности поистине непостижимого масштаба.
И грянула буря. Шарль де Голль, 9 июня 1940 года