Чтение онлайн

Однако поздние посиделки очень утомляли Эйзенхауэра. «Черчилль с одинаковым неустанным упорством приводил аргументы, убеждая Айка в своей точке зрения, буквально по любому вопросу — от греческой классики до Дональда Дака. Когда премьер-министр уже ближе к рассвету радушно провожал [его] после этих марафонов до двери, Айк… чуть ли не бежал к выходу, опасаясь очередной прощальной речи, которая могла затянуться на добрые полчаса, а то и дольше».

Оставалась проблема традиций английской сельской местности. Однажды Эйзенхауэр получил приглашение провести уик-энд с Черчиллем в Бакингемшире. «Гостить в Чекерс-хаусе, в загородной резиденции премьер-министра, было для Айка еще большим испытанием, ведь там он попал в то, что сам назвал “чертовым карцером”. Однажды Айк после долгих мучений умудрился наконец заснуть в своей огромной дубовой кровати с балдахином в комнате, которую, как ему с гордостью сообщили, когда-то занимал сам Кромвель, а посреди ночи проснулся от кошмара, в котором его душили. Дело в том, что [его ординарец] забыл упаковать пижаму, и Айку пришлось спать в одной из просторных ночных рубашек премьер-министра, которая, обмотавшись вокруг шеи, превратилась в настоящую удавку».

[108]

Утром 22 июня 1941 года ленинградцы, как и жители ряда других городов и деревень СССР, не поверили своим ушам, услышав из репродукторов известие о начале немецкого вторжения. Вскоре прозвучали далекие ужасные раскаты, которые, увы, окажутся отнюдь не громовыми. Пакт Молотова — Риббентропа был нарушен. Гитлер напал на Советский Союз. Операция называлась «План “Барбаросса”». В далекой Англии Черчилль — ненависть которого к большевизму за последние несколько лет немного смягчилась из соображений прагматизма — выступил по радио. «Дело каждого русского, который сражается за свой дом и очаг, — это дело всех свободных людей и народов во всех частях земного шара», — заявил он. Великобритания и СССР были союзниками. В условиях убийственного наступления нацистов (только блокада Ленинграда привела к гибели более миллиона людей) Иосиф Сталин хотел, чтобы Британия — а затем и США — открыли против гитлеровской коалиции второй фронт. Когда они с Черчиллем впервые встретились в Москве в августе 1942 года, борьба за власть была напряженной и носила личный характер.

«Иногда они оба были очень резки, — писал дипломат сэр Арчибальд Кларк Керр о первых встречах Черчилля и Сталина, — как будто каждый постоянно искал возможность грубостью нанести ущерб другому. Я думаю, оба в этом преуспевали и вмятины были глубоки».

В среду, 12 августа 1942 года, Черчилль вылетел из Тегерана в Москву, самолет бороздил небо над бескрайними колхозными полями. Для Черчилля это по-прежнему было «угрюмое, зловещее» коммунистическое государство. Но речь шла о дипломатии, и ему предстояла нелегкая задача: сообщить Сталину, что союзники пока не готовы высадиться во Франции. Взамен он собирался попытаться «продать» советскому лидеру операцию «Факел», предполагавшую высадку союзников в Северной Африке: считалось, что войска в Средиземноморье ослабят ось Германии с Италией. На первом же ужине Черчилль вытащил лист бумаги, нарисовал на нем крокодила и показал рисунок Сталину. Так он пытался объяснить без переводчиков стратегию союзников: сначала нападать, целясь в мягкий живот монстра, и только потом атаковать со стороны его твердой зубастой пасти.

Черчилль и его окружение остановились на государственной даче № 7, которая, предположительно, прослушивалась советскими спецслужбами. Все важные разговоры велись на улице либо возле включенного крана. На первый взгляд встреча лидеров прошла хорошо. Но на следующий день Сталин был в ярости: он заявил, что, отказавшись открыть второй фронт в Европе, Черчилль и британцы проявили трусость. По словам полковника Яна Джейкоба, который присутствовал на той очередной встрече, далее последовал обмен очень неприятными фразами, Черчилль угодил в эпицентр дипломатического кошмара. Можно только себе представить, какое напряжение ощущали тогда переводчики.

Сталин заявил: «…мы идем на большие жертвы. На фронте мы теряем ежедневно десять тысяч человек… Русские не жалуются на жертвы, которые они приносят, но их масштаб должен быть признан».

Черчилль ответил, что завидует силе воли советских людей и «надеется, очень скоро мы покажем своими делами, что демократии не вялы и не трусливы и они тоже готовы проливать свою кровь». Кроме того он заметил, что «наличие океанов и необходимость ходить по ним на кораблях — это факторы, в которых вряд ли можно нас [Британию] укорить».

Дальше — больше. Черчилль упрекнул Сталина за то, что «в его позиции не звучит товарищеских нот», и отметил, насколько хорошо он знает, через что проходят советские граждане: «мы сами воевали в одиночку целый год… Он проделал долгий путь в надежде получить руку товарищества, ему будут верить, как другу… и ему горько, поскольку русские не верят, что британцы делают ради общего дела все возможное».

Сталин на это ответил, что «дело не в недоверии, а лишь в расхождении во взглядах». По его мнению, «если бы вы попытались сражаться так, как русские, то обнаружили бы, что получается не так уж плохо. Красная армия, да, на самом деле, и Королевские ВВС, уже показали, что немцев можно победить. Британская пехота могла бы сделать то же самое, если бы действовала одновременно».

Обвинение в трусости было поистине возмутительным, и Черчилль сказал, что извиняет «это замечание только ввиду храбрости советских войск». Позже он охарактеризовал ту встречу как крайне неприятную, написав, что Сталин «наговорил очень много обидных слов: я недвусмысленно отверг все его утверждения, но без колкостей. Полагаю, он не привык к тому, чтобы ему постоянно противоречили, но он совсем не рассердился и даже оживился… Глаза его оставались полуприкрытыми; выдавая через паузы очередные порции оскорблений, он упорно избегал встречаться со мной взглядом…».

Кроме таких встреч на высшем уровне, Черчиллю еще приходилось участвовать в смотрах войск Красной армии и посещать банкеты. Он обычно любил поесть, но на этот раз вид огромного количества водки и жареных поросят оставлял его равнодушным. Представители принимающей стороны были явно обескуражены тем, что премьер-министр явился на банкет в Кремль в «костюме сирены», хотя все остальные присутствующие (кроме Сталина) были в официальных деловых костюмах.

Возможно, это нарушение протокола со стороны Черчилля было таким же просчитанным, как и гнев Сталина накануне. Сталин спросил, не может ли британский премьер задержаться в Москве дольше. Черчилль ответил, что средствами дипломатии он уже сделал максимум, на который был способен. Далее последовал интересный момент: когда Черчилль направился к двери, Сталин обогнал его, чтобы задержать. Ему удалось убедить Черчилля. Тот остался еще на сутки.

Заканчивалось то секретное совещание уже в личных апартаментах Сталина в Кремле, где его дочь приготовила еще свинины и опять подала водки. Сталин, как и Черчилль, был полуночником. Эта более приватная встреча, свидетелем которой стал дипломат сэр Арчибальд Кларк Керр, по его признанию, поражала внешней приветливостью сторон:

Черчиллю нужно было как-то угнаться за Сталиным в поистине колоссальном употреблении алкоголя, а столько водки он выпить не мог. Он нашел хороший компромисс. Когда к ним уже на рассвете присоединился дипломат лорд Кадоган, они всё еще сидели за столом. Сталин, по своему обыкновению, принялся настаивать, чтобы Кадоган, как опоздавший, выпил целый стакан того же, что пил он. По словам Кадогана, это было «дикостью». Дипломат заметил, что Черчилль, который уже жаловался на небольшую головную боль, благоразумно ограничивался сравнительно безобидным шипучим кавказским красным вином.

«Все, — добавил Кадоган, — казалось веселым, как свадебный колокольчик».

[109]

Стэнли Болдуин ушел с поста премьер-министра в 1937 году в возрасте 69 лет. С началом войны газеты жестко критиковали его за то, что он был главным сторонником политики умиротворения, которая во многом была на руку Гитлеру. Болдуин начал получать полные ненависти письма от представителей общественности. В те времена для бывших премьер-министров не предусматривались льготы, доступные министрам. У Болдуина не было секретаря, поэтому он сам ежедневно получал и читал все более оскорбительные, язвительные послания. Война, как известно, пробуждает в людях самые атавистические эмоции, и вся эта ярость излилась на Болдуина.