Знамение пути
Шрифт:
– Начнёшь не в лад бренчать – отберу да об твою же башку раскрошу! – грозно предупредил Аптахар.
Шамарган ничего не ответил, и не было похоже, чтобы он испугался. Стращали карася, что в пруду потонет… усмехнулся про себя Волкодав.
Аптахар же начал повествование. Венн наполовину ждал, что опять услышит балладу о смелых наёмниках, сгинувших у стен осаждённого города из-за вероломства полководца. Однако ошибся.
Кто кого воевал – отошло, погрузилось во тьму.Не о битвах и военачальниках будет рассказ.Просто город был взят, и войска разгромили тюрьму,И в глубоком и тёмном подвале увидели нас. «Кто такие?» – «Ворьё и разбойники, конченый люд.Мы купцов потрошили по дальним дорогам страны.На руках наших кровь, мы творили насилье и блудИ к паскуднейшей смерти за это приговорены!»Волкодав сразу понял, что петь Аптахар, в отличие от сына, пустившего корешки в Галираде, так и не выучился. Он и прежде не пел по-настоящему, а либо горланил, либо, вот как теперь, пытался говорить нараспев. И не подлежало сомнению – сохранись у него вторая рука, он не перебирал бы струны, извлекая мелодию, а терзал их громко и достаточно бестолково, помогая себе немногими затверженными сочетаниями звуков.
Нет уж. Как говорили в таких случаях соплеменники Волкодава – «Лучше, если воду будут носить ведром, а сено перекидывать вилами, но не наоборот!» Хорошо, то есть, что на арфе играл всё-таки Шамарган, а не Аптахар. Молодой бродяга быстренько уловил связный мотив – насколько это было вообще возможно в лишённом особого строя пении Аптахара – и уверенно ударил по струнам, оттеняя рассказ то суровыми, то угрюмыми, то нагловатыми переборами.
И сломавшим ворота понравился дерзкий ответ.«Что за глупость – на площади вешать таких удальцов!Собирайте мечи, выходите на солнечный свет:Не окажутся лишними несколько добрых бойцов!» Так мы стали законными чадами Бога Войны.Там, где мы проходили, расти прекращала трава.Не указ нам ни совесть, ни праздное чувство вины:Бей, ты прав!.. Это – враг!.. Остальное – пустые слова.За кого – не упомнить, но пьянствовали без винаИ рубили, рубили, и счёт не вели головам…А потом неожиданно кончилась эта войнаИ войска разбрелись по давно позабытым домам.Ну а мы? Нас не ждал ни далёкий, ни близкий удел.И спокойною жизнью зажить мы смогли бы навряд.Но бывает ли так, чтобы долго скучал не у делБесшабашный, отважный и лютый наёмный отряд? Обязательно сыщется в ссоре с соседом сосед,Или чают подмоги для бунта в каком-то краю,Или – бунт усмиряют… И так до скончания лет.Это значит, что жив наш закон: заплатили – воюй!Мы косили косой, мы рубили и били подрядБез пощады любого, о ком говорили: «Вот враг!»Да разгневались Боги… и кровью политый отрядПревратили однажды в свирепую стаю собак.Может, думали Боги – вот тут-то мы пустим слезуИ у храмовых стен завывать устремимся бегом?..А ничуть не бывало! Ведь злые собаки грызутОчень даже исправно любого, кто назван врагом. Псу не надобны деньги, он служит за вкусную кость,За хозяйскую ласку, за коврик в непыльном углу,За возможность кусать, изливать кровожадную злость…И ему безразлично, служить ли добру или злу.Вот и нас, превращённых, недолго снедала тоска.Вмиг нашёлся хозяин для четвероногой орды.Мы почуяли крепкую длань на своих поводкахИ носами припали к земле: «Укажи нам следы!..»И доныне мы носим обличье клыкастых зверей,Чья забота сражаться, как только приказ прозвучит.Если встретите нас – уходите с дороги скорейИ молитесь, чтоб мы не за вами летели в ночи…Шамарган последний раз прошёлся по струнам, завершив игру россыпью созвучий, извлечь которые из арфы сумел бы не всякий песенник. Лицедей, однако, так владел своим инструментом, что сегваны и Волкодав услышали в говоре струн сразу многое. И рык псов, настигших добычу, и плач перепуганной жертвы, и властность хозяина, насылающего свирепых ищеек.
– Ну как тебе, венн, песня? – отдышавшись, не без некоторого вызова спросил Аптахар. – У вас там в лесах нет небось ни одного подобного сказа. Вы, я слышал, поёте больше про то, как ваши прабабки диких зверей обнимали!
Рысь, Гвернмар и другие мореходы стали заинтересованно ждать, что скажет Волкодав. И тот, поразмыслив, ответил:
– Нашим прабабкам всяко далеко до вашей Ордлы Рыбачки, так что вы, сегваны, и тут нас превзошли.
Корабельщики отозвались дружным хохотом. Это сказание знали все. Прекрасной обитательнице Островов, жившей, как полагается, в незапамятные времена, понадобились крепкие сыновья для мести за брата. Одна незадача – мужа, чтобы зачать их, у неё не было. Вначале девушка обратилась за подмогой к Небу и Земле. Но Небо спало, укутавшись облаками, и не услышало её жалобу. Земля же в ответ сама стала сетовать на скудость плодородия, – куда ж, мол, тут ещё и делиться?.. Как часто случалось в сегванских сказаниях, да и в самой жизни, всех щедрей и отзывчивей оказалось море. Оно прислало Ордле из своих пучин самца белоглазой акулы. Любой сегван знает, что этой рыбе нет равных ни по хищной прожорливости, ни по многоплодию. Вот и красавица Ордла после той встречи не ребёнка родила – метнула икру, и из каждой икринки выросло по могучему сыну. Сказание утверждало, что уже на другой год дети повзрослели и должным образом совершили свою месть. И вообще были молодцы хоть куда, если не считать маленького рыбьего хвостика, присущего каждому из них в знак чудесного происхождения, – да и кто его разглядит, этот хвостик? Разве только жена…
Аптахар раздосадованно и зло озирался на смеющихся товарищей, а Волкодав добавил:
– Песня складная, но, по-моему, ты зря обидел собак. Я бы на месте тех Богов во что другое подобных наёмников превратил. В слепней каких-нибудь, что ли. В мух навозных…
– Ага!.. – обрадовался Аптахар. – Родню твою тронули, пёсий выкормыш! А может, ты нам сам что-нибудь расскажешь?
Он очень хорошо помнил, каким молчуном венн был семь лет назад. И очень удивился, когда Волкодав пожал плечами:
– Может, и расскажу.
Сегваны стали пододвигаться ближе. Какого только занятного и смешного вранья ни наслушаешься в плавании – но вот веннскими побасенками им тешиться ещё не доводилось.
– Знаю я эти веннские россказни… – заворчал было однорукий, но Гверн положил ему на колено корявую мозолистую пятерню.
– Дядька Аптахар, – сказал он примирительно. – Не любо – не слушай, а врать не мешай!
Звучало это присловье, насколько Волкодаву было известно, у всех народов почти одинаковым образом.
– В Тин-Вилене, – начал он, – я жил в крепости у жрецов и прочитал немало книг… Поначалу я выискивал путевые записи землепроходцев и учёных знатоков мироустройства, но потом мне стали попадаться книги, сочинённые о том, чего на самом деле никогда и нигде не было. Я для себя назвал их баснословными…
– Значит, правду говорят те, кто жалуется, что мир измельчал! – снова не сдержался Аптахар. – До чего дошли люди! Мы-то, сегваны… да пускай даже и вы, венны… мы передаём из уст в уста и рассказываем о таком, что пускай очень давно, но всё равно было! А эти?.. Вот что случается с теми, кто живёт в незаслуженно благодатных краях. Порют всякую небывальщину, которую им Полуношник в уши насвистел…