Чтение онлайн

«Главная и основная пружина в человеке, как и в животном, есть эгоизм», — считал Шопенгауэр и различал две разновидности эгоизма: эгоизм, который хочет собственного блага, и гипертрофированный, злобный эгоизм, который хочет чужого горя. В первом случае обычно он прикрывается вежливостью, этим «фиговым листком эгоизма». Во втором он выступает как обнаженное злодеяние: «Иной человек был бы в состоянии убить другого только для того, чтобы его жиром смазать себе сапоги!» Но при этом, добавляет Шопенгауэр, «у меня осталось сомнение, действительно ли это гипербола».

Второй вид эгоизма, или, иначе говоря, зависть, черная зависть расцвела в России при сломе социалистической системы и построения капиталистической. Все общество пропитано черной завистью, злобой и ненавистью.

Шопенгауэр выделяет и третью пружину человеческих поступков: сострадание, которое хочет чужого блага, доходит до благородства и даже до великодушия. Люди остались бы чудовищами, если бы природа не дала им в помощь разуму сострадание. Но, увы, оно не так распространено, как зависть и ненависть. Давно замечено, что сопереживание радости соседа (товарища, коллеги и т. д.) обычно дается человеку трудней, чем сопереживание его неудач. Неудача другого — это тихая радость завистника.

Человеческая судьба, по Шопенгауэру, есть «лишения, горе, плач мука и смерть». Мир — юдоль скорби и страдания — таков лейтмотив всей его философии. Шопенгауэровский афоризм к месту: «Всякое страдание есть не что иное, как неисполненное и пресеченное хотение».

«Жизнь всякого отдельного человека… собственно, всегда трагедия, — такой безрадостный вывод делает Шопенгауэр, — но разобранная в частности, она имеет характер комедии». Этот мир, по Шопенгауэру, еще ужаснее Дантова ада, ибо в нем каждый человек, гоняющийся за своим счастьем, «должен быть дьяволом для другого» («Ад — это другие», — скажет позднее Сартр). В конце концов «дьявол» не что иное, как «персонифицированной воля к жизни», или скажем от себя: счастье одного основывается всегда на несчастии другого.

Что может облегчить страдания? По мнению Шопенгауэра, существуют две вещи, приносящие облегчение. Прежде всего, созерцание чужих страданий. Не какая-нибудь оценка их, которая бы давала возможность помочь страждущим, а просто сочувствие, временно отвлекающее от собственных страданий. Созерцание несчастной судьбы других людей помогает нам легче переносить собственную судьбу, — утверждает Шопенгауэр.

Временное облегчение может принести созерцание произведений искусства. Созерцание приостанавливает действие воли. Погружение в красоту на какое-то время утешает нас. Еще один вывод франкфуртского отшельника. Пример из личной жизни. Когда я приехал во Флоренцию, то шел дождь, ненастная погода портила настроение, в душу закралось отчаяние. Но, всматриваюсь, в полотно Боттичелли «Весна», душа прояснялась и делалось радостнее. Красота красок и линий очаровывала и заставляла забыть об окружающем мире.

Шопенгауэр своеобразно смотрел на историю человечества, считая, что ее периоды (или главы) не отличаются по своему существу друг от друга, а «только именами и хронологией». «Все, о чем повествует история, это в сущности только тяжелый, долгий и смутный кошмар человечества». «Устройство человеческого общества колеблется, как маятник, между двух зол» — деспотизмом и анархией. Применительно к России скажем: или пугачевская вольница с раззором и насилием и смертью, или аракчеевский полицейский намордник. Крайние варианты: Иван Грозный и Иосиф Сталин, и море крови.

В реформы Шопенгауэр не верил, революции презирал и считал, что «никакие конституции и законодательства, никакие паровозы и телеграфы никогда не сделают из жизни чего-нибудь истинно хорошего». Сегодня мы с вами видим, как научно-технический прогресс многое сделал для облегчения труда людей, но сделал ли он их счастливее? — вот в чем вопрос, появилось много всяких технических «штучек», но они не смогли решить человеческие проблемы.

Какой прок от просветителей, реформаторов, гуманистов? — спрашивал Шопенгауэр: «чего добились на самом деле Вольтер, Юм, Кант?» Все их старания — тщетные и бесплодные усилия, ибо «мир — это госпиталь неизлечимых».

Говоря о соотношении веры и знания, Шопенгауэр говорил, что они — вера и знания — «это две чашки весов: чем выше одна, тем ниже другая». Необходимо выбирать: либо-либо. «Кто любит истину, тот ненавидит богов, как в единственном, так в множественном числе».

И вернемся снова к понятию счастья. Тут, как считает Шопенгауэр, многое зависит от темперамента. Один продолжает смеяться там, где другой близок к отчаянию. Один, достигнув девяти целей из десяти, не радуется девяти удачам, а печалится об одной неудаче, другой в одной-единственной удаче находит утешение и радость. Богатые и бедные. У каждого из них свои радости и печали, на этот счет у Шопенгауэра есть следующее рассуждение:

«Подобно тому, как та страна всего счастливее, которая менее нуждается или совсем не нуждается в импорте, так надо это же сказать и о человеке, которому достаточно его внутреннего богатства и который мало чувствует потребности во внешних благах или даже совсем может обойтись без них, ибо подобного рода привозные товары дорого стоят, лишают независимости, вовлекают в опасности, причиняют досады и в конце концов все-таки являются лишь плохой заменой для произведений собственной почвы».

Шопенгауэр стоит на позициях древнегреческого писателя Лукиана «Только в богатстве души настоящее наше богатство; все остальное таит больше печалей в себе».

Вот и Брунгильда в «Кольце Нибелунгов» говорит: «Я покидаю дом желаний…»

Надо не желать бесполезного, а надо действовать. «Наша жизнь — безостановочное движение, и полное безделье скоро становится невыносимым, порождая отчаянную скуку. Эту потребность в движении надо регулировать, чтобы методически — и следовательно полнее — удовлетворять ее…» Только вот, увы, мир ценностей, как во времена Шопегауэра, так и в нынешние, перевернут. И как точно выразился другой немецкий мыслитель Лессинг: «Одни бывают знаменитыми, другие заслуживают это». Такое положение с горечью констатировал и Шопенгауэр. Общество отталкивает умных людей своим принципом равноправия, то есть равенством притязаний при неравенстве способностей, следовательно, и заслуг, «вообще вся общественная жизнь, — говорит Шопенгауэр, — есть непрерывное разыгрывание комедии».

И финальный аккорд: «Потому-то, как бы ни менялись на мировой сцене пьесы и маски, но лицедеи в них остаются все те же. Мы сидим вместе и говорим, и волнуем друг друга, и разгораются глаза, и голоса становятся громче… но точно так же за тысячу лет сидели другие: было все то же, и было все так же: как раз то же самое будет и через тысячу лет».

Герои и собеседники уходят, умирают, исчезают, но все «неизчезновенно» (таков дословный перевод выражения Шопенгауэра). Материя и мир вечны.

Первым переводчиком на русский язык сочинений Шопенгауэра был Афанасий Фет. Он перевёл и, судя по всему не без удовольствия, «Мир как воля и представления». Предисловие к этому переводу написал Николай Страхов, который заметил, что у Шопенгауэра пессимизм, закрывающий все выходы к оптимизму, имеет настоящий религиозный характер и его книга «может служить прекрасным введением к пониманию религиозной стороны человеческой жизни».

Читать подобное странно. Шопенгауэр — христианский философ? Но вот и оксфордский профессор, англичанин Дж. Сток утверждал, что тщательное изучение доктрины Шопенгауэра «обнаруживает, что прокламируемый им атеизм, его цинизм, а порою и грубость есть лишь не что иное, как предохранительный щит, за которым скрывается вызывающее глубокую симпатию сердце, жаждущее истины, благодати и спасения».